— Алла теперь будет заезжать к маме каждый день, — сказал Сергей и положил вилку рядом с тарелкой. — Лекарства я расписал. Уборка по субботам.
Он сказал это так спокойно, будто речь шла о том, кто поедет за хлебом. За столом сидели его сестра Люда, её муж Валера, сама Галина Ивановна и я. Воскресный ужин шёл своим чередом: в квартире пахло запечённой курицей и чужим тортом, который Люда принесла из магазина. Я как раз накладывала свекрови салат, и рука с ложкой остановилась в воздухе.
— Каждый день? — переспросила Люда, хотя вопрос был не к ней.
— Ну да, — Сергей пожал плечами. — Утром звонок, после работы заехать, лекарства дать. В субботу уборка. Я всё написал на холодильнике.
Он действительно написал. Листок висел между магнитом с видом Сочи и прошлогодним календарём. Крупный почерк мужа был уверенным, почти праздничным. В графе «понедельник» стояло: «звонок врачу, рецепты, продукты». В графе «вторник»: «привезти таблетки, проверить давление». Я смотрела на этот список и чувствовала, как у меня горят уши.
Галина Ивановна опустила глаза в тарелку. Она держала вилку двумя пальцами, как держат её люди старой закалки, и ничего не говорила. Люда кивнула и сказала, что наконец-то хоть кто-то взялся за ум. Валера добавил, что маме одной оставаться всё опаснее. Слово «опаснее» он произнёс с нажимом, будто я до этого предлагала оставить свекровь на улице.
Мне хотелось сказать: подождите. Но при чужих я всегда терялась, и в пятьдесят четыре года не научилась. Внутри поднималась злость, а снаружи получалась только неловкая улыбка. Я почему-то сразу стала прикидывать, как перестроить свой рабочий график. Во вторник у меня отчёт, в четверг совещание. Если ехать к свекрови сразу после работы, то отчёт придётся дописывать дома. А суббота? По субботам я обычно отсыпалась и разбирала шкафы. Теперь, значит, буду разбирать чужой.
— Хорошо, — сказала я.
Это вырвалось само. Сергей удовлетворённо кивнул, будто я подписала документ. Люда подвинула мне блюдо с картошкой, и разговор перешёл на ремонт в её ванной. Я доела курицу, вымыла посуду и весь вечер чувствовала себя так, будто меня назначили на должность, о которой я не подавала заявления.
На следующий день, в понедельник, Сергей позвонил ровно в три.
— Мама ждёт к четырём, — сказал он. — Ты помнишь про рецепт?
Я сидела в кабинете, передо мной лежала папка с документами по поставщикам. Через час должна была прийти бухгалтер с актами. Я сказала, что помню, и положила трубку. Потом извинилась перед коллегами, перенесла встречу и поехала к свекрови.
Галина Ивановна жила в двух остановках от нас, в доме с широким двором и низкой лестницей. Я поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открылась не сразу. Свекровь стояла в халате, с полотенцем на плече.
— Алла? — удивилась она. — Ты чего приехала?
— Сергей сказал, ты ждёшь к четырём.
Она посмотрела на часы в прихожей, потом на меня.
— Я не просила. Я думала, ты на работе.
В квартире пахло валидолом и старой мебелью. На кухне стояла чашка с недопитым чаем, рядом лежала газета с кроссвордом. Свекровь прошла вперёд и села на табурет.
— Мне неловко, что из-за меня ты работу бросаешь, — сказала она тихо. — Я же не при смерти.
— Ничего, — ответила я. — Раз надо, значит, надо.
— Кому надо? — спросила она.
Я не нашлась что ответить. Мы попили чаю, я проверила, что лекарства на месте, и уехала. На душе было муторно. Свекровь не капризничала и не требовала ухода. Она вообще выглядела растерянной.
Вечером я попробовала поговорить с Сергеем. Он сидел за ноутбуком и отвечал одной фразой.
— Я уже пообещал, — сказал он, не поднимая глаз. — Неудобно отменять.
— Ты пообещал моё время, — сказала я.
— Наше время, — поправил он. — Алла, не начинай. Маме нужна помощь.
Он не кричал и не хамил. Он просто закрывал разговор, как дверь. Я поняла, что он защищает не мать и не её здоровье. Он защищает своё слово, сказанное при родне. Отменить его — значит признать, что он распорядился чужой жизнью не подумав.
Во вторник я задержалась на работе. Лекарства отвёз Сергей, но весь вечер напоминал, что график уже поплыл.
В среду я заехала к Галине Ивановне после работы. Люда пришла следом, со своей сумкой и листком в руке. Я как раз мыла посуду, когда она положила этот листок на стол.
— Вот, я составила удобнее, — сказала она. — Вторник и четверг — лекарства и давление. Суббота — уборка. Воскресенье — обед у нас, маму привезёшь.
Галина Ивановна сидела в кресле и смотрела в окно. Когда Люда закончила, она обернулась.
— Мне бы одного звонка хватило, — сказала она.
— Мам, ты же сама говорила, что тебе тяжело, — не поверила Люда. — Мы же для тебя стараемся.
— Говорила, — согласилась свекровь. — Но не каждый же день.
Люда поджала губы и посмотрела на меня, будто я подговорила её мать. Я промолчала. Мне вдруг стало стыдно, что мы устроили это обсуждение при ней, как будто её самой здесь не было. Свекровь встала и ушла на кухню. Люда осталась за столом и ещё долго объясняла, что «в нашем возрасте уже не до капризов».
Когда она ушла, я задержалась. Галина Ивановна мыла чашку, хотя та была чистая.
— Не хочу я этого, — сказала она, не оборачиваясь. — Не хочу, чтобы из-за меня вы ссорились. Серёжа решил, ты согласилась. А я тут при чём?
— Ты ни при чём.
— Вот и я говорю. Мне не нужен ежедневный уход. Мне нужна помощь с бумагами. Раз в месяц к врачу съездить. Иногда продукты. Всё. Я не хочу сидеть, как на наседке, и ждать, кто придёт меня проверять.
Она вытерла руки и посмотрела на меня. Впервые за эти дни я увидела не свекровь, а пожилую женщину, которой неловко оттого, что её забота стала поводом для чужой ссоры.
— Я не отказываюсь помогать, — сказала я. — Но распоряжаться моим временем без меня я не позволю.
Она кивнула. Без обиды, без удивления. Будто ждала этих слов.
— Правильно, — сказала она. — Иди домой. И с ним поговори. А то он у меня боевой, пока мама в стороне.
Вечером я положила перед Сергеем тот самый листок с холодильника. Он оторвался вместе с магнитом и теперь лежал на скатерти, помятый, с загнутым углом.
— Здесь мои часы, — сказала я. — Вычеркни то, что обещал без меня.
Сергей поднял голову. На лице у него была не злость, а растерянность.
— Ты серьёзно? — спросил он. — Я же для матери стараюсь.
— И я стараюсь. Только ты составил расписание, а работать по нему буду я. И спрашивать ты собирался не меня, а Люду.
— При чём тут Люда?
— При том, что ты пообещал при ней. Теперь неудобно отменять. А мне неудобно, что меня поставили перед фактом. Я не отказываюсь от твоей матери. Но я не могу взять и выключить свою жизнь по твоему расписанию.
Он отодвинул ноутбук. В комнате стало тихо. Я слышала, как на кухне капает кран, и почему-то именно этот звук раздражал меня больше всего.
— И что ты предлагаешь? — спросил он.
— Спросить её. И спросить меня.
На следующий день Галина Ивановна приехала сама. Она редко приходила без предупреждения, но тут позвонила в дверь вечером, когда мы оба были дома, и сразу прошла в кухню.
— Серёжа, — сказала она, не садясь. — Ты не спрашивал.
Сергей замер с чашкой в руке.
— Мам, я же как лучше.
— Как лучше для кого? Ты расписал Аллу на каждый день, а она тоже работает. И я не хочу, чтобы она надо мной стояла. Мне нужна помощь, а не надзор.
Я видела, как у него меняется лицо. Он не злился. Он не понимал, почему его хорошее решение всем не нравится.
— Тогда скажи, что тебе нужно, — сказал он наконец.
Галина Ивановна села. Мы втроём проговорили почти час. Она сказала, что ей нужна помощь с квитанциями и документами. Раз в месяц её надо отвезти к врачу. Иногда — продукты, если тяжело нести. Уборка — раз в две недели, и лучше нанять помощницу, чем ждать, что невестка придёт с тряпкой после работы.
Сергей сначала ворчал. Потом записал. Поездки к врачу и бумаги он взял на себя. Я оставила звонки и продукты. Уборку решили поручить помощнице, а не мне. Сергей сказал, что обсудит это с Людой: если она согласна, будут платить пополам. Когда свекровь ушла, он долго молчал, а потом сказал:
— Выставили меня каким-то неблагодарным.
— Ты благодарный, — ответила я. — Просто в твоём расписании не было меня.
Он не ответил. Ушёл в спальню и закрыл дверь. Я не пошла за ним. Я не чувствовала себя виноватой. Мне было неуютно, и в квартире стало тише, чем обычно.
В субботу я не поехала к свекрови. Сергей ушёл к ней с утра: отвозил документы и заезжал в аптеку. Я осталась дома, сварила кофе и села у окна. За стеклом дворник скрёб листья, соседка выгуливала собаку. Потом я достала папку с отчётом, который откладывала вторую неделю, и спокойно доработала его до четырёх. Список на холодильнике я переписала своей рукой. В нём осталось меньше пунктов, зато все они были настоящими.
Щенячья радость от того, что всё наконец решено, не приходила. Муж всё ещё дулся, Люда звонила с обидой в голосе. Свекровь больше не говорила, что не хочет быть обузой, но в её взгляде поселилось что-то новое. Будто она тоже наконец увидела, что её желания кому-то важны.
Вечером Сергей вернулся и молча поставил передо мной коробку конфет. Не извинение. Просто жест. Я взяла одну конфету и подвинула коробку ему.
— Завтра позвоню ей сама, — сказала я. — Спрошу, что нужно.
Он кивнул. Разговор был не окончен. Но впервые мы говорили не о том, кто кому должен, а о том, как жить дальше.