Курьеры внесли кресло боком, задели косяк, и Нина Андреевна сказала «осторожнее» раньше, чем успела испугаться за обивку.
— Ставьте к окну, — попросила она. — Только не вплотную, там батарея.
Кресло было большое, серо-зелёное, с высокой спинкой и подголовником. В комнате оно сразу заняло место старого стула, продавленного посередине так, что сидеть приходилось на подушке, сложенной вдвое. Стул Нина Андреевна велела вынести на кухню: пусть стоит, пригодится.
Курьеры сняли с кресла прозрачную плёнку, смяли её вместе с картоном и унесли. Нина Андреевна расписалась в накладной, сложила листок вчетверо и сунула в карман халата. Потом закрыла за ними дверь и осталась посреди гостиной. Потрогала подлокотник. Ткань была шершавая и прохладная, от кресла пахло новым, чуть химическим, как от коробки с обувью.
Дверь его комнаты открылась. Виктор Семёнович вышел в тапках, с очками на лбу — читал, наверное, новости.
— Это что? — спросил он.
— Кресло.
— Вижу, что кресло. — Он подошёл ближе, обошёл его кругом. — А старое куда?
— На кухню отнесла.
Виктор посмотрел на кресло, потом на жену. Взгляд был не злой, скорее озадаченный, как у человека, который вышел во двор и не нашёл свою машину на месте.
— А сколько такое стоит?
Нина Андреевна могла сказать «недорого» или «по акции». Раньше она бы так и сказала. Но накладная лежала в кармане, и врать было глупо.
— Восемьдесят четыре семьсот.
— Восемьдесят четыре, — повторил он.
Он снял очки со лба, протёр их о свитер и надел обратно. Пауза вышла длинной. Во дворе кто-то выбивал половик, и глухие хлопки доходили через форточку.
— А детям помочь не хочешь? — спросил Виктор.
Вопрос был задан спокойно, почти мягко. Именно поэтому она сначала не поняла, что её только что ударили.
— В смысле?
— В прямом. Антону за ипотеку платить, у Марины ремонт не закончен. А мы кресла покупаем.
— Я купила, — сказала она. — Не мы. Я.
Слова вышли быстрее, чем она хотела, и она тут же, по привычке, начала объяснять:
— У меня спина. Ты же знаешь, что у меня спина. Я на этом стуле по два часа сижу, потом встать не могу, хожу и в стену смотрю. Я откладывала три года. С пенсии по пять тысяч и с этих смет от Геннадия Фёдоровича. Ни копейки из твоих.
— А я про деньги говорю? — Виктор поднял ладони. — Я вообще не про деньги. Я про то, что мы вроде как семья. Или уже нет?
Он ушёл к себе, не закрыв за собой дверь. Нина Андреевна постояла ещё немного, потом пошла на кухню и села на вынесенный стул. Сиденье под ней просело, подушка осталась в гостиной, и получилось неудобно, зато привычно. Чайник закипел, она налила воды и забыла про неё.
Восемьдесят четыре тысячи. Она помнила, как в восемьдесят девятом отдавала за зимнее пальто две зарплаты и потом неделю не спала. Помнила, как откладывала Антону на секцию, потом Марине на выпускной, потом обоим на свадьбы. Деньги словно всегда шли мимо неё, по касательной, и она давно смирилась, что так и надо.
Сметы она считала в общей тетради, простым карандашом. В конце каждой страницы выводила остаток и подчёркивала двумя чертами — это было единственное, что в её работе выглядело как отчёт. Из этих остатков и складывалось кресло: пять тысяч тут, три там, один раз восемь, когда Геннадий Фёдорович попросил переделать смету за выходные и заплатил больше обычного. Она не откладывала специально на кресло. Просто в какой-то момент поняла, что если не потратить, деньги опять уйдут на что-то нужное кому-то другому.
Кресло было первым, что она купила себе просто так. Не на день рождения, не в подарок от мужа, не «на юбилей дети скинутся». Сама.
К вечеру она почти решила его вернуть. В магазине, когда оформляли доставку, продавец говорил, что обратно примут, если сохранить бирки и накладную. Бирки Нина Андреевна не срезала. Она вообще не любила срезать бирки сразу. Так было с зимним пальто, с ботинками, с новым чайником. Вещь должна была прожить в доме несколько дней, прежде чем стать своей. На четвёртый день она обычно успокаивалась и переставала замечать, что вещь новая.
Она достала телефон, чтобы посмотреть адрес магазина, и увидела, что в семейном чате висит непрочитанное.
Писал Антон.
«Мам, папа сказал, вы переведёте к зарплате. Спасибо большое, выручили. Я тогда в пятницу внесу».
Она перечитала три раза. Потом поставила телефон на стол экраном вниз, будто ей было стыдно на него смотреть.
Значит, Виктор уже поговорил с сыном. Не сегодня, наверное, вчера или позавчера, когда она ходила в поликлинику. Сказал как о решённом: мы поможем. И Антон, взрослый тридцатишестилетний мужчина с кредитом, поблагодарил — не её, а как бы их обоих.
Нина Андреевна сидела на стуле и слушала, как в комнате мужа бормочет телевизор. Футбол, кажется. Она могла бы сейчас заплакать, но слёз не было. Было другое, липкое и очень знакомое чувство: будто её опять поставили перед фактом, а она должна теперь аккуратно в этот факт вписаться.
Она вспомнила прошлый год. У Лёньки сломалась коробка передач, и Виктор отдал брату пятьдесят тысяч. Сказал об этом через неделю, за ужином, между делом: «Я Лёньке подкинул, у него совсем край». Она тогда промолчала. Даже чашку не отставила. Потому что Лёнька — брат, потому что край, потому что неудобно считать.
Потом молчала, когда Виктор отдал Лёньке старый телевизор, а себе купил новый, побольше. И когда Антону понадобился ноутбук для работы, сказал: «Купим, не вопрос», — и они купили, хотя Нина Андреевна в тот месяц откладывала на зубной протез. Протез подождал до весны.
Сейчас ей вдруг стало важно, что она тогда не сказала ни слова.
Виктор вышел на кухню за чаем и застал её над телефоном.
— Ты чего сидишь в темноте?
— Антон написал. Спасибо, говорит, вы переведёте.
Виктор налил себе кипятку, бросил пакетик, подумал и добавил второй.
— Ну да.
— Ты ему сказал, что мы поможем.
— Я сказал, что мы посмотрим. — Он помешал чай. — Он понял как понял. Не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я спрашиваю: ты со мной это обсуждал?
— А что тут обсуждать? — Виктор пожал плечами. — Двадцать тысяч, не три вагона. У него платёж больше.
— Какие двадцать тысяч?
— Обычные. Из общих.
Нина Андреевна положила телефон на стол и сложила руки, как на собрании.
— У нас нет общих. У меня пенсия и подработка, у тебя пенсия. Твои я не трогаю.
— Вот, началось, — сказал он, но как-то без огня, скорее устало. — Я же не против кресла. Купила и купила, сиди. Я просто сказал, что сначала вроде детям надо.
— Сначала. — Она посмотрела на него снизу вверх, со стула. — А у тебя Лёнька когда был? Тоже сначала?
Виктор замолчал. Чай он так и не донёс до рта.
— То есть ты мне это сейчас припомнила, — сказал он наконец. — Через год.
— Я не припомнила. Я сравнила.
В комнате, где стояло кресло, свет не горел, и в темноте оно было похоже на большого спокойного зверя.
Виктор поставил чашку на подоконник.
— Ладно. И что мне Антону говорить?
— Ничего. Я сама напишу.
Она взяла телефон и набрала, глядя не в экран, а в стену напротив. Получилось коротко, короче, чем она говорила обычно:
«Антош, пока помочь не могу. Кресло я купила на свои сбережения, они не такие большие, как вам кажется. Если решим помогать — обсудим вместе с папой».
Отправила и только потом поняла, что палец дрожал.
Виктор стоял рядом и всё видел. Он мог бы сказать «ты что, при сыне меня позоришь» или «он теперь обидится». Он не сказал ничего. Взял свою чашку, ушёл к себе и прикрыл дверь уже плотно.
Через минуту телефон в её руке тихо звякнул.
«Ок, мам. Извини, я не знал».
Нина Андреевна выдохнула и впервые за вечер почувствовала, как у неё ноет спина.
Кресло она всё-таки оставила — отодвинула от батареи, постелила на сиденье старый шерстяной платок, потому что ткань была холодная. Села. Спинка легла ровно, подголовник упёрся чуть выше затылка, и оказалось, что можно смотреть в окно, не подкладывая подушку.
На кухне включился свет. Виктор гремел там ложкой, потом вышел в коридор в куртке.
— Ты куда? — спросила она.
— К Лёньке. У него проводка барахлит.
Он уже взялся за ручку, когда сказал, не оборачиваясь:
— Тогда я тоже буду свою пенсию тратить как хочу. Раз так.
Нина Андреевна не стала спорить и не стала объяснять, что «раз так» тут ни при чём.
— Хорошо, — сказала она. — Свою пенсию трать как хочешь. Это твои деньги.
Виктор обернулся. Видно было, что он ждал другого: что она начнёт отбиваться, что назовёт его эгоистом, что они поругаются до ночи и утром всё будет как раньше.
— И всё?
— И всё. Только не обещай от моего имени. И мои не трогай.
Он постоял ещё секунду, будто ждал продолжения. Потом вышел и закрыл дверь уже спокойнее, без хлопка.
Нина Андреевна достала из кармана халата накладную, разгладила её на колене и положила в паспорт, между страницами. Потом сняла с подоконника чашку мужа, вылила остывший чай и помыла её.
Кресло стояло у окна. За стеклом во дворе гасли окна, кто-то вёл собаку на поводке, и было слышно, как разговаривают у подъезда две соседки. Нина Андреевна села, подтянула к себе корзину с вязанием и включила настольную лампу.
Про детей она ещё подумает. Завтра.