В субботу, к десяти, во дворе заурчал мотор.
Нина Андреевна как раз вытирала подоконник в комнате — на всякий случай, хотя коробки должны были встать на пол. Услышала, выглянула. У подъезда стояла не легковушка и не «каблук», на котором зять иногда возил доски, а настоящий грузовик с брезентовым верхом. В кузове, в три яруса, стояли коробки, перетянутые скотчем и подписанные маркером: «кухня», «книги», «всякое», «Олино». Отдельно лежали мешки, свёрнутые в рулон ковры и что-то длинное, завёрнутое в старый плед.
Она спустилась.
Грузчики — двое, в одинаковых тёмно-синих жилетах — уже откинули борт. Дмитрий вылез из кабины, в спортивной куртке поверх футболки, и махал кому-то рукой.
— Здравствуйте, Нина Андреевна! — крикнул он через двор. — Сейчас быстренько разгрузимся!
— Дима, — сказала она, подойдя ближе. — Сколько там?
— Да сейчас посчитаем. Ребята, сколько?
Один из грузчиков сверился с бумажкой.
— Сорок коробок. Ну и мешки ещё, пять штук. И ковры.
Нина Андреевна стояла и смотрела на кузов. Сорок. Она представила, как это выглядит в комнате: коробки встанут не в один ряд, а в три, до самого окна, закроют шкаф, придётся переступать через мешки, и гладильную доску уже не вытащить.
Ещё в среду, в начале девятого, пришло сообщение от зятя.
«Нина Андреевна, здравствуйте. Мы тут ремонт затеяли. Можно к вам на месяц несколько коробок поставить? В комнату, где Оля раньше жила. Аккуратно, в уголочек, ничего не тронем».
Она прочитала дважды. Потом надела очки, хотя буквы на экране и так были крупные, и перечитала в третий раз — уже не текст, а интонацию. «Несколько». «В уголочек». «Ничего не тронем».
Ответила не сразу. Сходила на кухню, поставила чайник, вернулась, села на табурет у телефона.
«Дима, сколько именно коробок?»
Ответ пришёл быстро, будто он ждал этого вопроса и заранее приготовил ответ: «Да ерунда, немного. Чего там выносить-то».
«Немного — это сколько? Комната у меня не резиновая».
«Ну штук пять-шесть».
Она посмотрела на дверь бывшей Олиной комнаты. За ней стоял старый диван с выцветшей обивкой, шкаф с постельным бельём, гладильная доска, три полки книг, которые дочь оставила, когда переезжала к мужу. Полки она вытирала каждую субботу и книги не трогала.
«Хорошо, — написала она. — Шесть. Больше не встанет. И на месяц».
«Спасибо огромное, вы нас спасли».
Чайник щёлкнул. Нина Андреевна налила воды, но пить не стала. Сидела и думала, что за восемнадцать лет замужества дочери зять просил у неё впервые. За восемнадцать лет — впервые. Обычно просила Оля: то помочь, то встретить, то «мам, у нас совсем никак». А Дмитрий стоял рядом, улыбался и говорил: «Ну вы же своя». И она была своя. Помогала.
Комнату она освобождала два дня.
Сначала перебрала шкаф. Постельное бельё, старые полотенца, бабушкины наволочки с вышивкой — всё это она сложила в кладовку, к зимним сапогам и банкам. Потом сняла с полок книги, протёрла каждую тряпкой и поставила в два ряда на антресоли. Гладильную доску унесла на кухню, за холодильник. Диван решила оставить: если коробки ставить на пол, диван не мешает.
В пятницу она вымыла пол. Не просто прошлась шваброй, а с мылом, со средством, которое пахло хвоей, — тем самым, что осталось после мужа и которое она берегла по какому-то глупому суеверию.
Потом достала из ящика малярный скотч, который лежал там с ремонта кухни, и отмерила на полу квадрат. У стены, от батареи до шкафа. Присела на корточки, отклеила полосу и ровно провела по линолеуму. Получилось аккуратно, как в телепередаче про ремонт.
Позвонила дочь.
— Мам, я просто подтвердить. Дима сказал, ты разрешила.
— Разрешила. Шесть коробок, Оля. Я ему написала.
— Ну да, я видела. Мам, там реально немного, ты не переживай. У нас комната маленькая, всё из неё надо вынести, вот и всё.
— Я и не переживаю. Я место освободила.
— Вот и хорошо. Спасибо. — Оля помолчала. — Ты только не обижайся, если что. У нас сейчас правда сложно.
— Я не обижаюсь, — сказала Нина Андреевна.
Она действительно не обижалась. Она вообще плохо понимала, на что тут можно обидеться.
— Дима, — сказала Нина Андреевна, и голос прозвучал суше, чем она ожидала. — Мы договаривались на шесть.
— Ну да, — он улыбнулся, как человек, который уверен, что его сейчас поймут. — Я думал, вы имели в виду примерно. Там же места полно. Комната целая стоит.
— Комната целая стоит, потому что она моя, — сказала Нина Андреевна. — Мы договаривались на шесть коробок. Я место отмерила.
— Нина Андреевна, ну что вы как маленькая. Я же не навсегда. Месяц — и всё, заберём.
Из машины вышла Оля. Она была в куртке нараспашку, с телефоном в руке, и вид у неё был такой, будто она уже полчаса спорила с кем-то, кого здесь не было.
— Мам. Ну что ты встала на пороге. Люди работают.
— Оля, я сказала шесть коробок.
— Ну и что теперь? — Дочь обвела рукой грузовик. — Обратно везти? Мам, это же ненадолго. Ты же одна живёшь. У тебя комната пустая.
— Она пустая, потому что в ней пока ничего не стоит. Это не значит, что туда можно складывать всё.
— Господи, — сказала Оля. — Ну вот всегда ты так.
Грузчики переглянулись. Один отошёл к борту и закурил, глядя в сторону, как человек, который видел много таких разговоров и научился не участвовать.
Из второго подъезда вышла Зоя Васильевна с пакетом. Постояла у своего крыльца, посмотрела на грузовик, на коробки, на Нину Андреевну. Ничего не сказала. Подняла бровь — и всё. Но этого хватило, чтобы Нина Андреевна впервые за утро почувствовала, что не сошла с ума.
— Дмитрий, — сказала она. — Я вас не выгоняю. Шесть коробок я беру, как обещала. Остальное — не ко мне.
— И куда я его дену? — спросил зять, и улыбка с него уже сошла.
— Это ваш ремонт. Вы его и планировали.
— То есть вы нас сейчас развернёте? Перед людьми?
— Я вас не разворачиваю. Я вам говорю, сколько поместится.
Оля резко повернулась:
— Мам, ну не при грузчиках же. Пойдём в квартиру, поговорим по-человечески.
— Мы как раз по-человечески и говорим. Я написала шесть. Ты написала «спасибо». Вот и всё.
Повисла пауза. Дмитрий смотрел в телефон, быстро водил пальцем по экрану. Потом поднял глаза:
— Если так, может, мы вообще ничего не поставим? Найдём другое место.
Он сказал это так, будто предлагал ей последний шанс одуматься.
— Можно и так, — согласилась Нина Андреевна. — Но шесть коробок я беру.
Она сказала это спокойно, потому что уже поняла: если сейчас уступить, то через неделю в её комнате окажется не сорок коробок, а вся их жизнь. Она видела такое у соседки с третьего этажа. Там сначала стояли коробки, потом приехал диван, потом «на пару недель» приехал племянник, и теперь соседка ходит по собственной квартире на цыпочках и спрашивает разрешения у невестки, можно ли ей включить телевизор.
Грузчик у борта докурил, бросил окурок в урну и подошёл:
— Хозяйка, решайте. У нас ещё адрес сегодня.
Дмитрий выругался сквозь зубы — не грубо, скорее от досады, — и снова уткнулся в телефон. Минуты две он искал что-то, потом сказал в трубку:
— Здравствуйте. Склад у вас далеко? Сколько стоит? Неделя... понял. Принимаете сейчас? Мы через двадцать минут будем.
Он убрал телефон в карман и посмотрел на Нину Андреевну так, будто она была виновата в том, что он тратит деньги.
— Шесть каких? — спросил он.
— С улицы, — ответила она. — Где что.
Грузчики начали носить. Шесть коробок встали на пол точно в квадрат, отмеченный скотчем. Одна — с надписью «Олины книги. Детство» — оказалась чуть меньше остальных, и Нина Андреевна придержала её рукой, чтобы не поставили сверху.
Оля всё это время стояла у машины спиной к подъезду. Когда последнюю коробку выгрузили и грузчики полезли в кузов закрывать борт, она обернулась:
— Мы поедем.
— Хорошо, — сказала Нина Андреевна.
— Мам, я даже не знаю, что тебе сказать.
— Ничего не говори. Поезжайте.
Дочь села в кабину, не попрощавшись. Грузовик тронулся, развернулся во дворе и уехал, оставив после себя пыль и запах солярки. Зоя Васильевна у своего крыльца переложила пакет из руки в руку и наконец сказала:
— Правильно.
— Не знаю, — ответила Нина Андреевна. — Правильно или нет, а по-другому не вышло.
— Вот и я о том, — сказала соседка и пошла к себе.
Комната стала другой, хотя изменилась мало.
Шесть коробок у стены, аккуратно, в линию. Пустые полки над ними — книги она так и не вернула, решила, что подождёт, пока всё закончится. На полу скотч, ровный квадрат, который теперь ни к чему.
Вечером она поставила чайник и села у окна. За окном горел фонарь, во дворе кто-то выгуливал собаку, у соседей напротив работал телевизор.
В половине десятого зазвонил телефон. Оля.
Нина Андреевна взяла трубку.
— Мам, — сказала дочь, и было слышно, что она говорит через силу. — Ты правда не могла по-другому?
— Не могла.
В трубке что-то стукнуло, и голос Дмитрия, приглушённый, но отчётливый, сказал в стороне:
— Она нас выставила перед грузчиками. Как веником.
Оля прикрыла микрофон ладонью, но не до конца.
— Мам, ты слышишь? Вот как теперь?
— Я слышу, — сказала Нина Андреевна. — Оля, я тебя не выставляла. Я вам сказала, сколько у меня места. Ты знала.
— Знала, — повторила дочь.
— Вот и всё.
Пауза была долгой. Нина Андреевна слышала, как в их квартире что-то двигают — наверное, отодвигают мебель, освобождая место для ремонта.
— Ладно, — сказала Оля. — Пока.
— Пока.
Она положила трубку и посидела ещё немного, глядя на телефон. Потом встала, прошла в комнату и прикрыла дверь. Не заперла, просто прикрыла, как прикрывают дверь в комнату, где кто-то спит.
На коробке с надписью «Олины книги. Детство» был нарисован фломастером маленький цветок — когда-то, лет тридцать назад, его нарисовала сама Оля. Нина Андреевна провела по нему пальцем и выключила свет.
Утром она достала из кладовки первую книгу. Поставила на полку. Потом вторую. К вечеру полки были заполнены наполовину, а на полу остался скотч, который она так и не собралась отклеить.
Пусть лежит. Квадрат небольшой, мешать не будет.