Ночью на кухне Галина Сергеевна не включала верхний свет. Хватало лампочки под вытяжкой и зелёного огонька на книжной полке. Огонёк был новый — ровный, немигающий, втиснутый между третьим и четвёртым томом Чехова, которые она не переставляла с девяносто восьмого года.
Чайник зашумел. Она достала чашку с синей каёмкой, положила ложку мёда, села к окну. За окном был двор, фонарь и никого.
В половине восьмого зазвонил телефон.
— Мам, ты опять в три часа ночи не спала?
Галина Сергеевна посмотрела на чашку. Мёд ещё не разошёлся.
— С чего ты взяла?
— Ты в коридоре свет включала. Я видела.
Разговор был короткий: давление, погода, «надень тёплые носки». Она положила трубку, посидела и подошла к полке. Огонёк смотрел на неё ровно, как чужая кошка.
Падение случилось десять дней назад. Она полезла на табуретку за четвёртым томом Чехова — закладка так и лежала на восемьдесят второй странице, на «Даме с собачкой». Табуретка поехала по линолеуму, и Галина Сергеевна села на пол, стукнувшись бедром о ножку стола.
Ничего не сломалось. Синяк вышел от колена до бедра, густого вечернего цвета, и честно болел неделю. Она бы никому не сказала, но Людмила приехала в тот же день — соседка увидела в подъезде, как мать ковыляет, и позвонила.
Дочь плакала в прихожей, не попадая в рукав пальто. Вызвала врача. Врач осмотрел бедро, сказал «ничего страшного», велел быть осторожнее и заметил, что поручни в ванной лишними не бывают.
К семидесяти двум годам Галина Сергеевна привыкла к тому, что врачи говорят ей «будьте осторожнее» тем же тоном, каким раньше говорили «ничего страшного».
Через пять дней приехал Виталий.
Зять работал инженером в фирме, которая ставила сигнализации на складах и в магазинах. В руках у него была белая коробка размером с ладонь.
— Галина Сергеевна, это не слежка. Это чтобы мы знали, что вы в порядке.
Она смотрела на коробку и думала о том, что после падения трудно спорить. Когда человек лежит на полу и не может встать, у него плохо получается обижаться на слова «мы за вас волнуемся».
— Хорошо, — сказала она.
Виталий поставил камеру на книжную полку — там, по его словам, был хороший обзор. В объектив попала гостиная, часть коридора и входная дверь. Он показал дочери приложение на телефоне, что-то настроил, объяснил, что запись идёт в облако и хранится неделю.
Людмила в этот момент держала мать за руку. Пальцы у неё были холодные.
— Так мне будет спокойнее.
Галина Сергеевна кивнула.
Она жила одна шесть лет, с тех пор как умер Николай. Квартира была её, приватизированная ещё в девяносто третьем: две комнаты и балкон, где летом сохнет бельё. Она ходила в магазин сама, платила за квартиру сама, читала до двух ночи и варила чай в любое время, когда не спалось. По вторникам и пятницам приходила Зоя из четвёртого подъезда — пили чай и разговаривали о всяком.
Огонёк на полке горел третий день.
Второй день Галина Сергеевна запомнила лучше других.
Людмила позвонила в обед и спросила про баночку на столе. Не про самочувствие, не про погоду — про баночку.
— Мам, ты новые таблетки пьёшь? В жёлтой баночке?
— Это витамины, Люда. Ты мне их сама привезла в марте.
— А, ну да. А Зоя вчера приходила?
— Приходила.
— Долго сидели?
Галина Сергеевна помолчала. Вопрос был обыкновенный, заботливый, произнесённый ровным голосом. И всё-таки за ним стояло что-то, чего раньше не было.
Она не стала отвечать. Сказала, что суп остывает, и попрощалась.
Вечером подошла к полке и повернула камеру к стене. Обои были серые с мелким узором. Камера упёрлась в них, и Галина Сергеевна почувствовала что-то похожее на облегчение.
Через час позвонил Виталий.
— Галина Сергеевна, извините, что беспокою. Камера на стену смотрит — наверное, кто-то задел, когда книги брал. Поправьте, пожалуйста, а то смысла в ней нет.
Голос был вежливый. Он вообще был вежливый, этот Виталий, никогда не повышал тона и всегда объяснял. Она сказала «хорошо» и повесила трубку.
В пятницу пришла Зоя. Про камеру почти не говорили. Галина Сергеевна успела про неё забыть и вспомнила только в прихожей, провожая подругу.
— Я в октябре к Валентине поеду, — сказала она. — Она мне уже билеты смотрит.
— В Тулу-то? Ты же там на автобусе два часа трясёшься.
— Ну и что. Два часа посижу, зато сестру увижу.
Она закрыла за Зоей дверь, вымыла чашки и легла читать.
Утром позвонил Виталий. Говорил про погоду, про то, что дороги обледенеют, а потом как-то мимоходом сказал:
— Галина Сергеевна, а может, с Тулой пока повременить? Рано вам одной в дорогу.
Она сидела на табуретке у телефона и смотрела на полку. Про Тулу она сказала вчера. В своей гостиной. Негромко. Одной Зое. Больше никому.
Вечером, когда позвонила дочь, она спросила прямо:
— Люда, вы слышите, о чём я говорю?
В трубке стало тихо. Потом дочь заговорила быстро, как всегда, когда оправдывалась:
— Мам, камера же со звуком. Мы тебе говорили.
— Ты не говорила.
— Говорили, Виталий объяснял. Это для безопасности — если ты упадёшь и позовёшь на помощь, мы услышим. Никто специально не слушает, у нас своих дел хватает.
Потом трубку взял Виталий и объяснил ещё раз, спокойно и подробно: в этой модели микрофон включён по умолчанию, он не стал его отключать, потому что так можно услышать крик о помощи.
Галина Сергеевна молчала. Молчала так долго, что Виталий сказал: «Алло? Вы меня слышите?»
— Слышу, — ответила она и положила трубку.
Вечером она просидела в кресле до полуночи. Вспоминала, что говорила в этой комнате за последние дни. Как жаловалась на колено. Как считала вслух деньги до пенсии. Как сказала Зое: «Они меня как инвалидку стерегут».
Утром встала в семь, умылась, сварила кашу. Вымыла чашку, вытерла руки полотенцем и подошла к полке.
Камера смотрела прямо на неё. Огонёк горел.
Галина Сергеевна взяла её двумя пальцами, посмотрела на чёрный глаз объектива и сказала тихо:
— Ну хватит.
Выдернула провод из розетки. Огонёк мигнул и погас.
В квартире стало слышно, как капает вода в ванной.
Людмила приехала через сорок минут. Виталий — следом, с другой коробкой, побольше первой.
Галина Сергеевна не отошла от двери. Стояла на пороге в халате, с полотенцем на плече, держась за ручку.
— Я другую привёз, — сказал Виталий. — Тут можно расписание поставить: ночью не пишет, только днём. И микрофон настраивается отдельно.
— Виталий, я верю, что ты хорошую купил. Дело не в камере.
Дочь стояла на площадке и плакала, не вытирая слёз.
— Мам, а если ты снова упадёшь? Кто тебя найдёт?
— Нажму кнопку.
— А если не сможешь нажать?
— Тогда, Люда, ты всё равно не успеешь. Ты не за стенкой. У тебя работа, дети, муж. Ты сорок минут ехала сюда — обсудить камеру.
Людмила замолчала. Галина Сергеевна отступила чуть в сторону, чтобы видеть обоих.
— Кнопку тревожную — берите. Носить буду, обещаю. Датчик на входную дверь можно, который без картинки — просто сообщение. Звонок утром и вечером — сколько хочешь. Но в гостиной, где я с Зоей разговариваю, ничего стоять не будет. И в комнате не будет. Это мой дом.
Виталий переступил с ноги на ногу.
— Я деньги потратил. И время.
— Я верну.
Он махнул рукой и пошёл вниз, к машине. Новую коробку оставил на подоконнике на площадке.
Людмила не ушла. Она села на подоконник рядом с коробкой, и Галина Сергеевна впервые за много дней увидела, какая у дочери уставшая спина.
— Я в ту ночь двадцать раз приложение открывала, — сказала Людмила тихо. — Мне казалось, если не посмотрю — что-то случится. Я даже в три часа вставала.
— А мне казалось, что у меня дома кто-то есть, — сказала Галина Сергеевна. — Ты в нём и была. Только молча.
Они посидели на подоконнике ещё немного. Потом Людмила сказала, что Виталий обиделся, но за вечер отойдёт — он не злопамятный, просто не понимает, как можно отказаться от того, что работает. Галина Сергеевна ответила, что понимает.
Обе камеры забрал Виталий. Первую — отключённую — снял с полки, новую подхватил с подоконника. Убрал их в шкаф у себя дома, между инструментами и коробкой от старого пылесоса.
В ванной появился поручень. Коврик в коридоре — тот самый, об который она спотыкалась годами — убрали. На кухне стало светлее: Людмила привезла лампочку поярче.
Тревожную кнопку Галина Сергеевна положила на тумбочку у кровати. Пластиковый кружок на шнурке с одной кнопкой — Виталий настроил его так, чтобы сигнал уходил сразу на три номера: дочь, зять и соседка Зоя. Ни разу не понадобилась.
Датчик на входной двери Виталий поставил сам. Он отправлял дочери короткое сообщение: «Дверь открыта, 8:12». Ни картинки, ни звука. Галина Сергеевна сначала злилась на эти сообщения, потом привыкла. Утром она уходила за хлебом, и дочь знала, что она ушла. Это было терпимо.
Людмила звонила дважды в день. Рассказывала про внуков, про работу, про то, что в школе опять собирают деньги. Через неделю Галина Сергеевна поймала себя на странном: дочь спрашивает «ты как?» не потому, что ждёт ответа. Она просто слушает голос.
На полке между томами Чехова осталось пустое место. Книги не вставали — перегородка мешала, — и щель так и стояла пустой, шириной в ладонь. Галина Сергеевна несколько раз думала поставить туда вазочку или прислонить фотографию Николая. Ничего не поставила.
Ночью она варила чай, как раньше. Включала свет на кухне, яркий, никого не спрашивая. Садилась к окну с чашкой и слушала, как во дворе гудит фонарь.
Утром никто не говорил ей, что она вставала в три часа. И она всё никак не могла решить — стало ли ей от этого легче или просто тише.
Все персонажи и события вымышлены.