Лампа над столом гудела — тонко, на одной ноте, как комар, которого невозможно прихлопнуть. Следователь Рогов сидел напротив подозреваемого уже сорок минут и чувствовал, что разговор идёт не туда.
Не в ту сторону, где подозреваемый ломается. В другую.
Мужчина на той стороне стола — Кирилл Сенцов, сорок три года, инженер-проектировщик, вдовец — сидел ровно, руки на столе, пальцы расслаблены. Не сжимал кулаки. Не прятал глаза. Не просил адвоката.
Рогов открыл папку.
— Кирилл Андреевич. Давайте ещё раз. Двадцать третьего июня, между десятью и одиннадцатью вечера, Арсений Горелов был убит в собственной квартире. Вы с ним были знакомы. У вас был конфликт. В суде это назвали бы мотивом.
Сенцов кивнул.
— Был конфликт. Не отрицаю.
— Есть основания полагать, что вы были в тот день у Горелова. И не только днём.
— Я был у Горелова днём. Заходил поговорить. Он был жив.
— Днём — допустим. А вечером?
— Вечером я был дома.
Рогов поднял взгляд от папки.
— Один?
— Нет.
Пауза. Рогов ждал. Сенцов не торопился.
— С кем?
— С женой.
Рогов медленно закрыл папку. Положил руку сверху. Посмотрел на Сенцова так, как смотрят на человека, который только что сказал глупость и ещё не понял этого сам.
— Кирилл Андреевич. Ваша жена, Марина Сенцова, скончалась четырнадцать месяцев назад. Я читал свидетельство о смерти.
— Я знаю, — сказал Сенцов.
Тихо сказал. Без вызова. Без театральной паузы. Как факт.
Рогов откинулся на стуле. Скрипнул пластик. За стеклом, в наблюдательной комнате, стажёр Лёня наверняка сейчас смотрит с открытым ртом.
— Вы хотите сказать, что разговаривали с умершей женой.
— Да.
— И это ваше алиби.
— Другого у меня нет.
Рогов потёр переносицу. Четырнадцать лет в следствии. Чего он только не слышал. Люди врали красиво, врали бездарно, врали с надрывом и врали с улыбкой. Но Сенцов не врал. Или врал так, как Рогов ещё не встречал, — без единого физического признака.
— Допустим, я сейчас не буду обсуждать, возможно это или нет. Расскажите мне, что именно она сказала.
Сенцов чуть наклонил голову, будто вспоминая.
— Она пришла около десяти. Я сидел на кухне, пил чай. Она села напротив. Мы разговаривали, наверное, час. Может, чуть больше.
— О чём?
— О разном. О Горелове — тоже. Я был зол на него. Она сказала, что злость меня сожрёт раньше, чем он вернёт деньги.
Рогов слушал. Пока ничего, кроме удобной истории.
— Что ещё?
Сенцов помолчал. Потом сказал:
— Она спросила, нашёл ли я письмо.
— Какое письмо?
— Она перед смертью написала мне письмо. Я не знал. Она сказала, оно в коробке с ёлочными игрушками, на антресолях. В конверте без подписи.
Рогов замер.
— Вы его нашли?
— После разговора — да. Полез, достал коробку. Конверт лежал между шарами, в газете.
— Что в письме?
— Личное. Но если нужно, я покажу.
Рогов смотрел на Сенцова и считал. Если письмо реально существует — а проверить это можно за час, — то возникает вопрос: как Сенцов узнал, где оно лежит? Если жена спрятала конверт перед смертью и никому не сказала, а Сенцов четырнадцать месяцев его не находил...
Он мог обыскать квартиру случайно. Мог наткнуться. Мог.
Но Сенцов говорит, что узнал именно в тот вечер. Именно от неё.
— Подождите, — сказал Рогов. — Вы утверждаете, что до двадцать третьего июня не знали про письмо.
— Не знал.
— И нашли его только после разговора с... — Рогов не договорил.
— С Мариной. Да.
Рогов встал. Прошёлся вдоль стены. Два шага туда, два обратно. Комната не позволяла больше.
Ладно. Допустим, письмо — трюк. Сенцов знал про конверт давно, молчал, а теперь использует как доказательство сверхъестественного алиби. Умно. Но зачем? Любой нормальный человек выдумал бы алиби попроще. Сказал бы: был в магазине, ходил гулять, сидел в баре. Даже без свидетелей это звучало бы лучше, чем «разговаривал с покойной женой».
Это не поведение человека, который прячет вину. Это поведение человека, которому нечего прятать, кроме правды, в которую никто не поверит.
Рогов вернулся к столу. Сел.
— Кирилл Андреевич. Вы же понимаете, что ни один суд это не примет.
— Понимаю.
— Ни один прокурор, ни один адвокат не будет строить защиту на показаниях умершего человека.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы мне это говорите?
Сенцов посмотрел на него прямо. Глаза усталые, но спокойные. Не глаза человека, который блефует.
— Потому что вы спросили, где я был. Я был дома. С ней. Я могу соврать — придумать что-нибудь удобное. Но вы следователь, вы проверите, и ложь развалится. А правду проверить нельзя. Поэтому я говорю как есть.
Рогов побарабанил пальцами по папке. Тонкий гул лампы стал громче, или ему показалось.
— Она говорила что-нибудь о Горелове? Кроме того, что злость вас сожрёт?
Сенцов наморщил лоб.
— Сказала, что он кого-то сильно обманул. Не меня. Кого-то ещё. Марина сказала — этот человек уже решился. Я спросил: на что? Она не ответила. Только покачала головой.
Рогов почувствовал, как в затылке начинает давить. Это была фраза умершей женщины в пересказе подозреваемого. Не улика. Не зацепка. Ничто.
Но Сенцов сказал это до того, как Рогов упомянул хоть одну деталь следствия. До того, как показал фотографии. До того, как заговорил о других фигурантах. Сенцов не мог знать, что у Горелова были конфликты с кем-то ещё. Эта информация появилась в деле только вчера, из показаний соседки, которую опросили повторно. Сенцов в это время был под наблюдением и ни с кем не общался.
Или мог знать — если жена действительно пришла.
Или — если он сам был причастен к чему-то, о чём пока молчит.
Рогов нажал кнопку интеркома.
— Лёня. Подними всё по окружению Горелова за последний месяц. Все контакты, все конфликты. До утра.
Щелчок. Тишина.
Рогов снова посмотрел на Сенцова. Тот сидел так же — руки на столе, спина прямая. Ждал.
— Я вас не отпускаю, — сказал Рогов. — Подписка о невыезде. Но и обвинение пока не предъявляю.
Сенцов кивнул. Не обрадовался, не возмутился.
— Можно вопрос? — сказал он.
— Давайте.
— Вы мне верите?
Рогов закрыл папку. Убрал в портфель. Застегнул молнию. Только после этого ответил:
— Я не знаю, во что тут верить. Но вы не похожи на человека, который убивает, а потом спокойно пьёт чай на кухне.
Сенцов чуть опустил взгляд. Помолчал.
— Она ещё сказала одну вещь. Я не понял тогда.
Рогов остановился. Портфель в руке, на полпути к двери.
— Какую?
— Сказала: «У него в прихожей стояли чужие ботинки. Большие, сорок шестой. Мокрые».
Рогов медленно опустил портфель.
Двадцать третьего июня шёл дождь. Это он помнил. В протоколе осмотра квартиры Горелова значились следы мокрой обуви в прихожей. Крупные. Размер эксперты оценили как сорок пятый–сорок шестой. Эта деталь не попала ни в одну сводку для прессы. Её не сообщали ни подозреваемым, ни свидетелям. Она лежала в закрытом протоколе, который Рогов читал сегодня утром.
Сенцов носил сорок второй. Это было в его карточке.
— Откуда вы знаете про ботинки? — спросил Рогов тихо.
— Я не знаю, — сказал Сенцов. — Это Марина сказала. Я думал, она про нашу прихожую.
Гул лампы. Тиканье часов за стеной. Далёкий звук шагов в коридоре.
Рогов стоял с опущенным портфелем и смотрел на Сенцова, и привычная, надёжная, рациональная картина мира — где улики указывают на виновного, а мёртвые молчат — дала трещину.
Тонкую.
Но отчётливую.
— Идите домой, — сказал Рогов. — Подписку оформим у дежурного. И Кирилл Андреевич...
— Да?
— Если она снова придёт — слушайте внимательно.
Сенцов поднялся. Посмотрел на Рогова — долгим взглядом, в котором не было ни благодарности, ни торжества. Только усталость человека, чьё единственное алиби никогда не выступит в суде.
Дверь закрылась.
Рогов сел обратно. Достал блокнот и написал: «Ботинки. 46-й. Мокрые. Кто?»
Подчеркнул дважды.
Потом достал телефон, набрал Лёню.
— Ещё кое-что. Среди знакомых Горелова — ищи мужчину крупного телосложения. Сорок пятый–сорок шестой размер обуви. Начни с тех, у кого были с ним деньги.
Положил трубку. Лампа продолжала гудеть. За стеклом наблюдательной комнаты было темно — Лёня уже ушёл работать.
В коридоре хлопнула дверь — Сенцов уходил. Его шаги были ровными и спокойными, как у человека, которому не нужно торопиться. Ему некуда бежать. За ним некому прийти.
Кроме, может быть, одного человека.
Которого уже нет.