Баллада шла третью строфу, и Тейр поймал себя на том, что слушает её как чужую.
Бард — молодой, с гладким лицом и слишком чистыми руками для человека, который якобы ходил с войском, — выводил про Красный Брод. Про то, как Тейр в одиночку держал мост против двенадцати. Как стоял, не отступая, пока последний враг не рухнул в воду.
Зал притих. Кто-то у стены всхлипнул. Женщина в тёмном платье, кажется, жена оружейника, прижала ладони к груди.
Тейр отпил из кубка. Вино было хорошее, но пилось плохо — будто горло сжалось. Он поставил кубок на стол и незаметно тронул бок, под ребрами, там, где под тканью камзола шёл грубый рубец.
Двенадцать. Он помнил трёх. Ну, может, четырёх. Помнил, как мост качался под ногами, как вода орала внизу на перекатах. Помнил запах — не крови, а мокрого дерева и тины. А вот лица этих двенадцати не помнил. И как они падали — тоже.
— Хорошо поёт, — сказал Брант слева. Старый соратник, седой, с провалившейся щекой — память той самой войны. — Душевно.
Тейр повернулся к нему.
— Брант. На Красном Броде сколько их было?
— Чего?
— Врагов. Сколько я там уложил?
Брант засмеялся — коротко, будто кашлянул.
— Кто ж считал? Ты, главное, жив остался. И мы живы. Пей.
Он поднял свой кубок, но глаза отвёл. Не в сторону — вниз, на стол, на пятно от вина. Тейр это отметил. Как когда-то в походе отмечал — где у противника слабое место в строю.
— А рана? — спросил он. — Мне там копьём бок пробили?
— Вроде того.
— Вроде того или пробили?
Брант поставил кубок. Тяжело, с глухим стуком.
— Ты сегодня странный, — сказал он. — Устал? Пойди отдохни. Завтра опять чествование, надо лицо держать.
Он хлопнул Тейра по плечу — слишком крепко, слишком дружески, — и поднялся, будто вспомнил о деле.
Тейр остался сидеть. Бард завёл новую строфу — про то, как Тейр спас знамя под стенами Тёмной Крепости. Как вынес его сквозь огонь. Как знамя не загорелось, потому что сама земля боялась его коснуться.
Знамя. Тейр помнил знамя. Помнил, как держал его над головой, как ткань хлопала на ветру. А вот огонь не помнил. И как он туда попал — тоже. Просто в какой-то момент он стоял у стены, а перед этим — ничего. Пустота, как провал в памяти, залитый белым.
Он встал.
— Куда? — спросил кто-то из-за стола.
— Голова разболелась. — Тейр улыбнулся — привычно, широко, как учили. — Пойду подышу.
Никто не удивился. Герой устал, герой имеет право.
Он вышел через боковую дверь, мимо челяди, мимо двух стражников, которые вытянулись так, что хрустнули суставы. Коридор был тёмный, каменный, холодный. Здесь не пахло вином и воском — только сыростью и мышами.
Покои у него были в восточной башне. Три комнаты, из них одна — под склад: подарки, грамоты, оружие, которое ему вручали на церемониях и которое он ни разу не держал в бою. Он прошёл мимо всего этого в спальню, сел на кровать и начал думать.
Думать было тяжело. Мысли разъезжались, как колёса на льду.
Красный Брод. Тёмная Крепость. Переправа у Семи Ветров. Мост через Угрюмую. Ещё какая-то битва, где он якобы один удержал ворота, — бард сегодня и про неё пел. Тейр напряг память. Ворота. Дубовые, окованные железом. Он помнил ворота — но не помнил, что делал у них. Помнил, как стоял рядом с ними, как кто-то кричал: «Держись, Тейр, держись!» А кто кричал — не помнил.
Он встал и пошёл в третью комнату. Там стоял сундук. Старый, походный, с облупившейся краской и следами топора на крышке. В этом сундуке лежали вещи Мела.
Мел был его оруженосцем. Худой, невысокий, с вечно ободранными костяшками и привычкой молчать, когда другие орали. Он таскал за Тейром щит, чинил ремни, варил кашу, перевязывал ему раны. А после войны — сразу после того, как Тёмный пал, — попросил расчёт и уехал. Ни объяснений, ни прощания. Просто ушёл на рассвете, и всё.
Тейр тогда удивился, но не сильно. Он был занят — слава оказалась хлопотной штукой.
Сундук он не открывал с тех пор. Мел не забрал его, потому что весил он немало, а Мел был не дурак. Или потому что знал, что внутри.
Тейр присел на корточки. Крышка поддалась со скрипом. Внутри — тряпьё, старые ремни, сломанный нож, пара подков. И под всем этим — свёрток кожи, перевязанный сыромятным ремешком.
Он вытащил его. Развязал. Внутри была пачка листов — исписанных, сложенных вдвое, местами подпалённых, местами заляпанных чем-то бурым. Почерк был мелкий, аккуратный, будто писал человек, привыкший экономить бумагу.
Тейр развернул верхний лист.
«Первый день на Красном Броде. Тейр велел держаться моста. Я сказал, что мост не удержать, если с той стороны пойдут в обход. Тейр сказал — иди за мной и не спорь. Мы пошли. Я снял двух часовых у сходней, пока Тейр стоял на виду. Он стоял хорошо. Красиво. Треснула стрела в щите, я подставил второй.»
Тейр перечитал. Потом ещё раз.
Потом перевернул лист.
«Третий день. Тейр ранен в бок. Я перевязал его за телегой. Он потерял много крови, но стоял на ногах и говорил речи. Люди смотрели на него, а не на меня. Это правильно. Мне не надо, чтобы смотрели.»
Он листал дальше. Почерк различался — где-то ровнее, где-то быстрее, будто писал на ходу или при свече. Записи были короткие. Никаких жалоб. Никаких объяснений. Просто — что делал.
«Под Тёмной Крепостью. Тейр должен был вынести знамя. Полез я. Знамя зацепилось за зубцы, я срезал его кинжалом. Обжёгся. Ничего. Спустился, отдал ему в руки. Он поднял его над головой и пошёл сквозь огонь. На него и смотрели.»
«Переправа у Семи Ветров. Тейр прикрывал отход. Я зашёл с фланга и снял их командира. Они смешались. Тейр вошёл в ворота первым. Красиво.»
«Ворота. Тейр стоял у ворот, я — на стене. Оттуда удобнее. Он кричал. Я не слышал что. Потом всё кончилось.»
Тейр опустил листы на колени.
Он сидел на полу, у сундука, и в голове было тихо. Не пусто — тихо. Как бывает после сильного удара по уху, когда мир вокруг ещё двигается, но ты его не слышишь.
Значит, вот как это было.
Он не злился. Он вообще ничего не чувствовал — только холод в пальцах и странную ясность, будто внутри выключили свечу и стало видно то, что было за ней.
Мел. Худой, молчаливый, с ободранными костяшками. Он таскал. Он стоял там, где надо. Он делал. А Тейр — стоял красиво.
Это ведь было видно. Если подумать. Бард пел про то, как Тейр держал мост, — а кто тогда снял часовых? Никто не спрашивал. Брант отводил глаза. Все отводили глаза. Потому что им нужен был образ. Потому что народ шёл за тем, кто стоит на мосту, а не за тем, кто ползёт по камням с ножом в зубах.
Тейр поднял лист и посмотрел на него ещё раз. Мел писал без злобы. Даже без горечи. Как будто так и надо.
Внизу, через два этажа, всё ещё пел бард. Доносились приглушённые голоса, смех, звон кубков. Тейр представил, как они сидят там, в зале, и слушают про двенадцать врагов. Как жена оружейника прижимает ладони к груди. Как Брант смотрит в стол.
Он мог спуститься и сказать правду. Прямо сейчас, с этими листами в руках. Он видел, как это будет: тишина, потом шёпот, потом кто-то скажет, что он бредит, что у него жар, что герой тронулся. А кто-то поверит. И тогда всё рухнет — не его слава, а их вера. Вера в то, что мир держится на одном человеке, который стоит и не отступает.
Он мог сжечь листы. В камине, внизу, где ещё не погасли угли. И жить дальше. Он умел жить дальше. Его этому научили.
Он мог найти Мела. Селение, где тот вырос, — Тейр помнил название. Полдня пути на восток, если верхом. Приехать, посмотреть ему в глаза, спросить: «Почему?»
Он не знал, что хуже.
Тейр сложил листы обратно в свёрток. Не стал перевязывать — просто прижал ладонью. Бумага была тёплая, как живая.
Внизу смолкло пение. Потом зал взорвался аплодисментами — громко, слаженно, как на плацу. Бард, значит, закончил. Сейчас кто-нибудь поднимет кубок и скажет речь. Про Тейра. Про то, как он держал мост.
Он встал. Ноги были ватные, но держали.
Сундук остался открытым. В нём лежало тряпьё, сломанный нож, подковы. И пустое место там, где раньше был свёрток.
Тейр подошёл к окну. За ним была ночь, чёрная, беззвёздная, и где-то вдалеке горели огни в деревне — маленькие, жёлтые, как свечки в храме.
Полдня пути на восток, подумал он. Если верхом.
Он не решил ничего. Просто стоял и смотрел на огни, держа в руках чужую правду.