В понедельник коллега развернул ко мне монитор — так резко, что чуть не снёс мою кружку с чаем.
— Глянь.
На экране висела общая фотография с пятничного корпоратива. Длинный стол с остатками шашлыка, гирлянда, наши — кто с бумажным стаканчиком, кто с вилкой. Между ним и женщиной из бухгалтерии было место. Ровно одно. Аккуратный такой зазор, в котором читался асфальт, край лавки и трава.
Я там стоял. Всю дорогу стоял. На лавках сидеть — потом полдня спину разгибать.
— Смешно, — сказал я. — Кто монтировал?
— Никто не монтировал. Прямо с телефона.
— Так не бывает. Я же там был. Ты мне сам кричал «вставай ближе».
Он посмотрел на снимок, потом на меня, потом опять на снимок.
— Вот тут, — он ткнул пальцем в зазор, — ты стоял.
— Я и сейчас тут стою.
— Ага. Только на фото дырка.
Мы ещё минуту искали монтаж. Признаков не было. Тени лежали правильно, гирлянда отражалась в стаканах ровно столько, сколько надо, трава под ногами — вся на месте. Кроме того куска травы, где стоял я.
Я рассмеялся. Ну, правда — смешно. Приложение глюкнуло, телефон поймал момент, кто-то почистил фон. Бывает.
— Скинь мне, — сказал я. — Поковыряю вечером.
— Да забирай, — он махнул рукой и вернулся к своим таблицам.
Три минуты спустя я сидел в общей папке и листал все фотки за пятницу. Их было сорок одна.
Я отобрал те, где точно попал в кадр. Где встал в круг, где меня кто-то обнял за плечо, где мы пятеро лезли в один кадр. На всех этих снимках меня не было. Оставался зазор — ровно по моей ширине, между чужими руками. А там, где я попадал в кадр боком, за чьим-то плечом, на самом краю, — оставалась часть меня. Плечо. Затылок. Кусок руки. Только рука.
На остальных кадрах меня не было, потому что я туда и не попадал. Это как раз нормально.
Я откинулся в кресле.
Ладно. Допустим, шутка. Допустим, сговорились и обработали десяток снимков. За выходные. Ради того, чтобы я сейчас сидел и нервничал. Смешно же.
В обед я пошёл на кухню и как бы между делом уточнил у коллеги, во сколько мы в пятницу вышли.
— В полодиннадцатого, — сказал он, размешивая сахар. — А что?
— Да так.
— Ты чего вообще завёлся из-за фотки?
— Не завёлся. Просто интересно.
— Интересно ему, — он хмыкнул и ушёл с кружкой.
Я остался у окна. За окном был обычный двор: парковка, кусты, бабка с пакетом.
Я вытащил телефон и включил камеру на себя. Наведи кадр, посмотри в угол — там я. Простое действие, которое я делал тысячу раз.
В углу был я. Плечо, часть щеки, лампа за спиной. Всё на месте, всё нормально. Я даже выдохнул.
Потом опустил телефон — и по инерции глянул на экран. Кадр был тот же, только без меня. Кухня, окно, стакан на столе, а в углу — пустая лампа.
Проверил ещё раз. Ещё раз. Ещё. Камера спереди меня видела. Камера сзади — нет.
Я убрал телефон в карман и пошёл работать.
Утром во вторник я полез в архив с камерами.
Сначала журнал проходной. Турникет фиксирует каждого по пропуску — это отдельная система, к телефонам отношения не имеет. Пятница, вход, девять двенадцать. Время есть, а в поле «сотрудник» — прочерк.
Потом сама запись. Та камера, что над турникетом, пишет круглосуточно.
Пятница, девять двенадцать. Стеклянные двери разъезжаются сами. Турникет открывается сам. И закрывается тоже сам. Народ вокруг проходит нормально, а это — оно само.
Я просидел над записью минут двадцать. Скачал кусок на флешку. Открыл с флешки заново — то же самое. Открыл ещё раз — то же.
Ладно, подумал я. Ладно. Техника. Здесь всегда что-то глючит.
К среде я взялся за то, что не зависит ни от телефонов, ни от камер.
Первое: бумага. Обычная, не цифровая. Договор с подрядчиком, три экземпляра. Я поставил подпись и дату, отнёс в бухгалтерию.
— Здесь пусто, — сказала бухгалтер, перевернув страницу.
— Как пусто? Я только что подписал.
— Вот линия для подписи. Ничего нет.
Я вернулся к себе, взял лист, посмотрел. Подпись — вот она, я её вижу. Дата — вижу. Когда смотрю на лист искоса, как бы невзначай, — всё пропадает, а на прямой линии взгляда снова появляется.
Второе: оттиск. У нас на первом этаже, у кадровиков, валяется старая печать с прошлого юбилея — реквизит, никто им не пользуется. Я приложил её к своему блокноту. Оттиск остался, я его вижу, он свежий, краска ещё блестит.
Через час он поблёк. Через два — был как призрак. К вечеру блокнот был чистый.
Третье: я оставил записку. На стикере, на мониторе коллеги, большими буквами — «я ушёл в архив, если что». Он пришёл с обеда, посмотрел на монитор, ничего не снял и продолжил работать. Стикер он не увидел. Я стоял рядом и смотрел, как он скользит по нему взглядом.
В пятницу, когда все собирались, я подошёл к нему.
— Слушай, — сказал я. — Ты меня вообще видишь?
Он поднял голову. Посмотрел на меня, слегка прищурился.
— Ну ты даёшь. Вижу.
— А зовут как?
— В смысле?
— Скажи моё имя.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Ты это… — он потёр лоб. — Слушай, я заработался. У меня таблицы эти, я третий день без обеда.
— Назови имя.
— ...
Он смотрел на меня, и было видно, как он старается. Не как человек, который забыл слово. Как человек, который смотрит на пустое место и честно пытается вспомнить, что там раньше стояло.
— Ну ты чего, — сказал он тихо. — Ты же… ты у нас… ты же сидишь вон там.
Он показал на мой стол. Там лежала моя кружка, стоял мой монитор, торчала из подставки моя ручка.
— Работаешь тут, — закончил он с облегчением, как будто решил задачу. — А как звать — из башки вылетело. Сорри, устал.
Он улыбнулся, снял очки, протёр их о рубашку и вернулся к экрану.
Я пошёл к кофемашине. Там стояла женщина из бухгалтерии. Я подошёл и сказал её имя — прямо, внятно, как на совещании.
Она подняла глаза от телефона. Посмотрела — ровно мимо меня, в стену за моим плечом. Нахмурилась. Обернулась через другое плечо, никого не нашла. Потом пожала плечами, взяла свою чашку и пошла.
Я не отступил. Она прошла так близко, что я почувствовал, как от её движения колыхнуло воздух у моего лица. Кофейный пар, лёгкий запах мятной жвачки, звук подошв по линолеуму.
Прошла. Не задела.
Я вернулся к себе в опенспейс.
Двадцать два человека. Кто-то печатает, кто-то бубнит в гарнитуру, у переговорной кто-то что-то рассказывает, размахивая руками. По потолку гудит свет. Кондиционер тянет один и тот же угол бумаги на чьём-то столе.
Никто не поднял головы на то, что я вошёл. Это нормально, у нас тут все взрослые люди. Но обычно хоть кто-то кивнёт.
Я сел в своё кресло. Подкрутил его на сантиметр — моё кресло, у него правое колесо скрипело с тех пор, как я сюда пришёл, я всё собирался написать заявку в АХО. Колесо скрипнуло.
Никто не обернулся.
Я открыл ящик стола. Там лежал мой ежедневник, старая ручка с откусанным колпачком и перманентный маркер — толстый, чёрный, я им подписывал коробки в прошлом году.
Я вытащил маркер.
Взял стул, подтащил к стеклянной стене переговорной — той, где мы пишем маркером задачи и поздравления с днём рождения. На ней уже половина стены исписана чужими каракулями; большие буквы, мелкие, с чьим-то зачёркнутым «до 20-го».
Я снял колпачок. Принюхался. Маркер как маркер, пахнет спиртом.
И написал поперёк, между чужим поздравлением и графиком отпусков, своё имя.
Ровно, крупно, чтобы было видно от лифта. Закончил. Отошёл на два шага. Посмотрел.
Имя было. Чёрное, свежее, блестело с излома букв.
Из-за угла вышла уборщица с ведром. Я смотрел на неё, как смотрят на последнего свидетеля в зале: мол, скажи. Она поставила ведро, прошаркала шваброй под столом, подняла глаза на стекло.
Постояла.
Посмотрела на стену, поправила маркер в держателе и пошла дальше — мимо меня, тем же шаркающим шагом.
Я поднял руку. Хотел её окликнуть. Сказать: тётенька, вот же я, вон там имя, посмотрите на меня, я живой человек, вот у меня рука, вот часы на руке, вот след от браслета, я в этом офисе с позапрошлого года.
Сказать нечего было, я и так всё это знал.
Я стоял в проходе между рядами и смотрел, как работают двадцать два человека. Как один открывает сейф с печеньем, как второй ставит чайник и не идёт за ним. Как кто-то заканчивает свою историю и все смеются, кроме меня — я не слышал начала.
Имя на стекле было. Оно не тускнело, не пропадало от косого взгляда — перманент, он держится. Его увидят. Может, не сегодня, может, не завтра, но кто-нибудь обязательно придёт за своим зачётом по отпускам, встанет напротив и прочитает.
Я вернулся к своему столу. Колесо скрипнуло.
И стал ждать.