Голова раскалывалась так, будто кто-то всю ночь колотил по черепу изнутри. Я лежал, смотрел в потолок и честно пытался вспомнить хотя бы что-нибудь.
Ничего.
Вообще ничего. Ни имени, ни возраста, ни того, как меня зовут, ни того, как я здесь оказался. Пустота, аккуратная, стерильная, как свежевымытая плитка. Я знал, что потолки бывают разными, знал, что слово «люстра» означает вон ту штуковину с лампочками, но собственная биография отсутствовала как класс.
Я сел. Тело слушалось — уже плюс. Руки, ноги, пальцы на месте. На левом предплечье длинный тонкий шрам, ровный, будто его нанесли скальпелем. Я бы сказал, что он старый, потому что кожа вокруг него выглядела обычно. Откуда я это знаю? Не важно. Знаю — и всё.
В номере пахло дешёвым освежителем и ещё чем-то, сладковатым, неуловимым. Шторы задёрнуты, но сквозь них пробивался серый утренний свет. На тумбочке лежал телефон, рядом — сложенный лист бумаги.
Сначала телефон. Экран загорелся, потребовал пароль. Отпечаток пальца сработал, и я увидел рабочий стол: пара мессенджеров, браузер, несколько приложений, которые я не узнавал. Имя пользователя — «К. Ардов». Хм. Похоже на имя. Или на псевдоним. Или на случайный набор букв, который прошлый я оставил для удобства.
— К. Ардов, — сказал я вслух. Голос оказался чужим, но вроде моим. — Ну, приятно познакомиться.
Записка.
Бумага плотная, угол загнут. Внутри одна строчка, написанная от руки чёрной гелевой ручкой, почерк быстрый, нервный:
«Ты убит»
Я перечитал три раза. Перевернул лист. На другой стороне — ничего.
Логическая цепочка в голове собралась за секунду: если я убит, значит, я мёртв. Если я мёртв, то почему я сижу и читаю записку? Либо записку оставил псих, либо я ещё не убит, а меня собираются убить, либо…
Либо прошлый я был очень своеобразным человеком.
Я отложил лист, потёр лицо. Ладони пахли металлом и чем-то техническим, как будто я весь вечер разбирал электронику. Интересно, это след от рук прошлого меня или от того, кто сюда приезжал до меня?
Звук.
Сначала я подумал, что это телевизор у соседей. Потом понял: шум шёл из-за двери. Кто-то приближался по коридору — с лёгким механическим жужжанием, как у колёсиков по кафелю, вперемешку с шагами.
Дверь открылась без стука.
В номер въехал робот. Нет, не так: робот вошёл в номер, и это было заявление о себе. Ростом чуть выше моей талии, на гусеничном ходу, корпус матово-серый, изрядно потёртый по бокам. Сверху — голова-цилиндр с двумя оптическими сенсорами, которые смотрели на меня с выражением скучающего превосходства.
— Ты проснулся, — сказал робот. Голос сухой, с лёгким механическим призвуком, но очень человеческий по интонации. — Хорошо. Соберись. У нас мало времени.
Я смотрел на него и молчал. Слишком много всего сразу: пустая голова, записка, робот. Я решил действовать по порядку.
— Ты кто?
— Модель Р-7. Но ты называешь меня Семёркой. Или Жестянкой, когда злишься. Вчера, кстати, ты злился.
— Вчера? — Я попробовал уцепиться за слово. — Я не помню вчера.
— Именно. — Робот подъехал ближе, развернулся, и в его корпусе открылась ниша. Оттуда он выдвинул планшет на гибкой руке и протянул мне. — Потому что тебя не было вчера. Точнее, был, но память этого вчера ты уже потерял. Как и позавчера. И как потеряешь завтрашний день.
— Так не бывает.
— Твоя память обнуляется каждые двадцать четыре часа. Полный сброс, в ноль, без вариантов. — Робот помолчал. — Не вся. Слова, язык, умение читать и думать остаются — иначе ты бы не прочитал записку и не понял бы меня. Стирается то, что было с тобой: события, лица, твоя биография. Завтра утром ты снова проснёшься, снова ничего не вспомнишь, снова прочитаешь записку и снова решишь, что я вру. Почему это происходит? Не спрашивай. Я не знаю. И ты сам не знал. Или не говорил.
Я взял планшет. Экран загорелся, и я увидел папку: «ДЕНЬ 427».
— Это номер твоего пробуждения, — пояснил робот. — Сегодня ты проснулся в четыреста двадцать седьмой раз.
— Четыреста двадцать семь, — повторил я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё начало медленно, методично замерзать. — Четыреста двадцать семь дней я просыпаюсь и ничего не помню?
— Четыреста двадцать семь дней ты просыпаешься и расследуешь собственную смерть.
Тишина повисла между нами. Я перевёл взгляд с робота на записку, потом обратно.
— Ты убит, — сказал Семёрка, кивнув на лист. — Или почти убит. Мы до сих пор не знаем точно, что произошло. Знаем только, что тот, кто это сделал, оставил тебя в живых — и, судя по записке, собирается закончить начатое.
— Подожди. — Я поднял руку. — Я убит. Или почти убит. И я же сам расследую это?
— Да.
— Но если я мёртв, кто расследует?
— Ты. — Робот смотрел на меня с терпеливым выражением. — И я. Ты оставил себе инструкции, я — оперативная память. Вместе мы справляемся уже больше года. Открой видео № 001.
— Какое ещё видео?
— Твоё. — Семёрка качнулся на гусеницах. — Ты для себя и записал. Только не рвись мне верить: сам бы я тебе и не поверил. Поэтому ты и записал это. Проверь.
Я вздохнул, открыл папку. Внутри, помимо документов и папок с фотографиями, лежал файл: «001ОБРАЩЕНИЕК_СЕБЕ».
Нажал воспроизведение.
Экран мигнул, и в кадре появился человек. Средних лет, усталое лицо, тёмные волосы с сединой на висках. Человек смотрел в камеру, и я с удивлением узнал собственные черты. Только чуть более потрёпанные, чуть более решительные, чем я себе сейчас казался.
— Привет, — сказал человек. — Если ты смотришь это — значит, ты снова проснулся, снова ничего не помнишь и снова подозреваешь робота во всех смертных грехах. Правильно делаешь, кстати. Я и сам до сих пор не уверен, можно ли ему верить на сто процентов. Но как факт: без него ты не доживёшь до вечера.
Человек в кадре почесал подбородок.
— Теперь правила. Первое: память о событиях стирается каждые сутки, в три часа ночи. Не вся — язык и навыки остаются, иначе ты бы не смог прочесть эту строчку. Ты просыпаешься утром чистым. Второе: все данные, которые я собрал, лежат в папке «РАССЛЕДОВАНИЕ». Третье: не пытайся вспомнить меня. Я — это ты, но я уже не вернусь. Через сутки тебя не станет, а проснётся уже другой. Мы с тобой похожи, но мы разные люди.
Я смотрел на экран, не отрываясь.
— И четвёртое. — Взгляд у человека в кадре стал тяжелее. — Записка «Ты убит» — не метафора. И не приговор. Пока я не знаю, что это: предупреждение, след, который мне удалось оставить, или глупая игра убийцы. Знаю одно: тот, кто это написал, ещё рядом. И ты — единственный, кто может его найти. Потому что он оставил тебе след, который не смог уничтожить.
Ролик закончился. Экран погас.
Я сидел, сжимая планшет, и чувствовал, как медленно перестраивается картинка мира. Я — возможно, труп, который расследует собственную смерть. Мой прошлый я — чужой человек, который записал для меня видео и ушёл в небытие. Робот знает больше, чем говорит.
— Ты что-то скрываешь, — сказал я.
— Я скрываю многое, — спокойно ответил Семёрка. — Потому что часть этой информации ты просил сохранить в тайне от себя самого.
— Зачем?
— Не знаю. — Гусеницы тихо зажужжали, робот развернулся к двери. — Этот вопрос ты должен решить сам. Но прямо сейчас нам нужно выдвигаться. За тобой пришли.
— Кто?
— Послушай.
Тишина в коридоре стала другой.
Я прислушался и услышал то, что не слышал раньше из-за разговора: шаги. Не робота — человека. Кто-то шёл по коридору, тяжёло, сбиваясь с ритма. Одновременно — голоса, два, приглушённые.
— Сколько их? — спросил я.
— Двое. — Семёрка уже двинулся к выходу. — Тяжёлые шаги, идут прямо к двери. Не полиция: полиция бы представилась. Пока всё, что могу сказать.
Шаги приближались. Кто-то остановился прямо за дверью номера.
Я посмотрел на записку, всё ещё лежащую на тумбочке. «Ты убит». Может, прошлый я имел в виду именно это: тебя пришли убить. Снова.
Внутри меня не было страха. Не было любопытства. Была только ровная, холодная ясность, как будто мой позвоночник прошили стальной проволокой. Я не помнил, кто я. Я не помнил, зачем я это делаю. Но тело понимало, что нужно делать, ещё до того, как голова приняла решение.
— Планшет с собой, — бросил Семёрка. — Лестница в конце коридора. Лифт не трогаем.
— Откуда они у двери?
— Вышли на нас через регистрацию отеля. Глупость, я предлагал использовать частный дом, но ты сказал, что в отеле удобнее вести наблюдение.
— Я был идиотом.
— Ты был очень упёртым идиотом. — Робот выдвинул из корпуса тонкий, но вполне убедительный на вид ствол. — Но я привык.
Дверь дёрнулась. Кто-то попробовал ручку.
Я схватил записку, сунул в карман, шагнул к окну. За шторой — бетонная стена соседнего здания, в полуметре. Переулок.
— Наружу?
— Глухо, — сказал Семёрка. — Там тупик. Только лестница.
Дверь содрогнулась от удара ногой. Второго удара не понадобилось: замок не выдержал, и дверь распахнулась.
В проёме стоял человек в тёмной куртке. В руке — пистолет с глушителем, тяжёлый, ухоженный. Старая модель, которую я узнал сразу, хотя не мог бы сказать, откуда. Семёрка выстрелил первым.
Пуля ударила в дверной косяк, и наёмник отшатнулся, вскинул руку. Семёрка не дал ему прицелиться: рванул вперёд, врезался корпусом в ноги, и человек, выругавшись, повалился на спину, загородив проход второму — коренастому, в капюшоне, который как раз выходил из-за поворота коридора.
— Лестница! — крикнул Семёрка.
Я перепрыгнул через упавшего и выскочил в коридор. Второй вскидывал оружие. Я нырнул к двери лестничной клетки, и пуля ударила в косяк у самого уха. Семёрка катился следом, и мы влетели на лестницу, а позади гулко стучали шаги — двое, догоняли, не отставая.
На лестнице было темно и пахло сыростью; ступени уходили вниз, и мы летели по ним, не глядя.
Вестибюль отеля вспыхнул неоном. Администратор за стойкой поднял голову — и тут же пригнулся, потому что стеклянная дверь у входа разлетелась вдребезги: пуля прошла в ладони от моего затылка.
Я нырком выскочил наружу сквозь разбитый проём, в серый утренний воздух.
У меня не было биографии. Не было имени, кроме странной буквы «К» и пяти букв после точки. Не было прошлого, кроме обрывков чужой жизни, записанных на видео. Но планшет весил в руке достаточно, чтобы держать его, как оружие, а записка в кармане прижигала бедро через тонкую ткань брюк.
Ты убит.
Ну что ж. Значит, я буду самой живой мертвечиной в этом городе. Доживём до завтра — а там, если повезёт, проснётся следующая моя версия. И, возможно, я оставлю ей записку получше.
«Ты не убит. Пока. Но наёмники знают о тебе. Беги».
Если, конечно, доживу до вечера, чтобы её написать.