Витрина была открыта, а копия исчезла. Рядом спокойно висел подлинник.
Я не большой знаток живописи. Но когда из двух вещей под одним стеклом крадут ту, что дешевле, у меня в голове что-то щёлкает.
— Ключ один? — спросил я.
— Три, — Вера Соломоновна стояла в двух шагах, держа руки перед собой, как на приёме у врача. — Мой, у Юрия Павловича и запасной в сейфе.
— Запасной — в кабинете?
— Да. У него в кабинете.
— Копию сняли с рамы или вынесли вместе с рамой?
— Сняли. Рама на месте.
Рама и правда была на месте — золочёная, с завитками, тяжеленная на вид. Из неё аккуратно вырезали холст. По краям осталась узкая полоска, ровная, будто по линейке.
Я заглянул под раму. Там, на подрамнике, в углу, темнел ещё один слой ткани — старый, грубый. Копию натянули поверх. Или под ней что-то было. Я не стал отдирать.
— Замок не сломан, — сказал я. — Стекло целое. Значит, открывали ключом.
— Получается, так.
— Кто знал, что у вас тут вечер?
Вера Соломоновна посмотрела на меня как на человека, который спрашивает, знают ли прихожане, что по воскресеньям бывает служба.
— Все знали. Это клуб. Мы собираемся раз в месяц.
Меня подняли из-за кражи. Позвонили в половине одиннадцатого, голос в трубке был вежливый и очень недовольный: закрытый клуб, чужие глаза не нужны, полиция — потом, если совсем припрёт. Я приехал через двадцать минут. Копии уже хватились, а Астахова ещё никто не искал.
Его кабинет был на втором этаже, в конце короткого коридора. Дверь закрыта. Из-под двери — ни звука.
Олег Дмитриевич Бабичев, один из старожилов клуба, постучал. Потом ещё раз, сильнее.
— Юрий Павлович?
Тишина.
Бабичев посмотрел на меня. Я кивнул. Он повернул ручку, и дверь пошла легко — не заперта.
Астахов лежал между столом и креслом, лицом вниз, рука выброшена вперёд. Под левой лопаткой темнело пятно, вокруг которого пиджак потемнел и блестел. На полу возле руки — нож для разрезания бумаги, длинный, с рукоятью под слоновую кость.
Вера Соломоновна за спиной коротко вздохнула и отошла. Бабичев остался стоять. Я не видел его лица, но слышал, как он дышит — ровно, глубоко, будто на приёме у стоматолога.
— Никого не пускать, — сказал я. — И полицию. Теперь уже без вариантов.
Кабинет был небольшой. Стол, сейф в углу, два кресла, шкаф с книгами, на стене — часы. Часы
стояли. Я посмотрел на них внимательнее: секундная подрагивала, но не двигалась. Стрелки показывали двадцать два и двенадцать минут.
Я записал: 22:12.
Сейф был прикрыт, но не заперт. Внутри — папки, коробка с печатями, а на верхней полке — пустая подставка. Запасного ключа от витрины там не было.
Окно в кабинете оказалось прикрыто, но не защёлкнуто. Рама ходила под пальцами.
Я не стал ничего трогать. Только записал: ключ — нет, окно — открыто.
На подоконнике лежал платок. Светлый, с монограммой «Г. К.». На платке — пятно, бурое, размером с двухрублёвую монету, и больше ничего. Не смятый, не скрученный, разложен почти квадратом.
Я наклонился поближе. Пятно было одно. Кровь на нём выглядела так, будто её капнули сверху и дали впитаться. Если бы этим платком вытирали нож, пятно расползлось бы, размазалось, потянулось по ткани. Здесь было ровно и чисто.
В коридоре послышались шаги, и в дверях возник Кравцов. Высокий, грузный, с багровыми пятнами на щеках, он говорил быстро, ещё не дойдя до кабинета.
— Я никуда не уходил, я внизу был. Всё время внизу. Кто-нибудь объяснит, что тут происходит?
Я обернулся. За его спиной стояла Вера Соломоновна и смотрела в пол.
— Платок ваш? — спросил я.
— Какой платок?
Я кивнул на подоконник. Кравцов шагнул вперёд, увидел платок, потом — тело, и остановился. Лицо у него стало сначала белым, потом сразу красным.
— Это... — Он сглотнул. — Это мой. Я его терял вечером. Курил на площадке, доставал, вытирал руки, он, наверное, выпал.
— В кабинете?
— Я заходил к Юрию Павловичу. Здоровался. Ну, заходил, да. Было.
— Когда?
— Да часов в девять. Может, раньше.
— А платок в кабинете потеряли?
Кравцов молчал. За него ответил Бабичев — спокойно, с той самой интонацией, которой сообщают очевидное.
— Глеб Аркадьевич, у вас ведь и зажигалка пропала. Помните, вы искали? Внизу, у лестницы.
Кравцов посмотрел на него, потом на меня, потом опять на подоконник.
— Да. Зажигалку искал.
Я присел возле тела. Нож лежал параллельно краю стола, ровно, как инструмент на хирургическом лотке. Между ним и рукой Астахова было сантиметров тридцать чистого паркета.
— Вера Соломоновна, — сказал я. — Камеры в зале пишут?
— Пишут. Только у Юрия Павловича никогда в кабинете не было — он не разрешал. Говорил, это не галерея, а его дом.
— А в коридоре?
— В коридоре есть. Одна, у лестницы.
— В зале сколько?
— Две. Одна над витринами, одна у входа.
— Покажите.
Пошли вниз, в подсобку за стойкой. Бабичев пошёл с нами, Кравцова я оставил наверху, под присмотром члена клуба, который всё это время сидел в кресле у окна и молчал.
Запись с зала шла ровно. Я промотал до девяти. Кравцов вошёл, прошёл мимо витрины, вышел в коридор. Вернулся через минуту. К витрине не подходил.
Дальше — пусто. Свет играет на стекле, витрины стоят. Я гнал запись до двадцати двух пятнадцати. Тогда в кадре появились Вера Соломоновна и женщина из клуба. Они подошли к витрине, постояли, и Вера Соломоновна подняла руку ко рту.
— Это мы кражу нашли, — сказала она. — Я вам и позвонила, в половине одиннадцатого.
Значит, сходится. С девяти до четверти одиннадцатого к витрине не подходил никто. Кража обнаружилась в двадцать два пятнадцать, позвонили в половине одиннадцатого, я приехал через двадцать минут. Тело нашли уже при мне.
— Камера в коридоре?
Вера переключила. Коридор, дверь кабинета в глубине, лестница слева. Двадцать один пятьдесят — по лестнице поднимается Бабичев. Руки заняты: поднос с чашкой. У двери он останавливается, стучит локтем. Дверь открывается изнутри. Бабичев заходит, дверь закрывается. Двадцать один пятьдесят три — выходит. Поднос пустой. Спускается вниз.
Дальше в коридоре — только дверь. Ни души.
Двадцать два ноль пять. Дверь кабинета приоткрылась и снова закрылась. Никто не вышел. Просто полоска света стала шире, потом уже. Как будто её тронули изнутри и передумали.
— Сквозняк, — сказала Вера Соломоновна. — Я же говорила. Окно плохо закрывается.
Я промотал дальше.
Двадцать два двенадцать. В коридоре, у самой лестницы, что-то мелькнуло. Не человек. Тень. Короткая, размытая, она прошла вдоль стены и пропала за углом. Камера дрогнула, запись на секунду запнулась — как будто по объективу провели рукой.
Я отмотал. Ещё раз. Ещё.
— Что это? — спросил я.
— У нас освещение старое, — сказала Вера. — Иногда моргает.
— Моргает, — повторил я. — А часы в кабинете стоят на двадцати двух двенадцати. Тоже совпадение?
Она не ответила.
Бабичев стоял у стойки, руки в карманах, и смотрел на монитор с вежливым интересом. Как будто мы разбирали чужую запись с курорта.
— Олег Дмитриевич, — сказал я. — Где вторая половина коридора?
— В смысле?
— Камера смотрит на лестницу. Дверь кабинета — в глубине. Если кто-то выйдет из кабинета и пойдёт не к лестнице, а в другую сторону, вы его увидите?
Бабичев чуть повернул голову.
— Там тупик.
— Тупик, — согласился я. — А окно?
— Какое окно?
— В конце коридора. Или в кабинете. Я не успел посмотреть. Там есть окно?
Вера Соломоновна сказала:
— В кабинете есть. И в конце коридора есть. Маленькое, на пожарную лестницу.
— На пожарную лестницу, — повторил я. — Которая выходит во двор?
— Во двор.
Я посмотрел на Бабичева. Он смотрел на меня. Спокойно, без напряжения. Как человек, который знает, что ничего не докажут.
— Значит, так, — сказал я. — В двадцать один пятьдесят вы заходите к Астахову с чаем. В двадцать один пятьдесят три выходите. Дверь прикрываете. В двадцать два ноль пять она открывается — якобы от сквозняка. В двадцать два двенадцать в коридоре появляется тень и пропадает в сторону пожарной лестницы. В двадцать два двенадцать останавливаются часы в кабинете. А в двадцать два пятнадцать Вера Соломоновна находит открытую витрину.
— И? — сказал Бабичев.
— И всё это время в зале никого нет. Камера над витринами чистая. Ключ от витрины — у трёх человек. У Веры Соломоновны, у Астахова и запасной в сейфе. Запасного в сейфе нет. Сейф не заперт. Кто знал код?
Вера Соломоновна сказала тихо:
— Юрий Павлович. И я. И Олег Дмитриевич. Он у нас завхоз, сейф его.
Бабичев не изменился в лице. Только чуть-чуть, на миллиметр, подался вперёд.
— Я код не помню, — сказал он. — Я его никогда не запоминал. Юрий Павлович сам открывал.
— Но сейф ваш, — сказал я. — Вы его заказывали, вы его ставили. И вы знали, что там лежит запасной ключ.
— Знал. И что?
— А то, что ключ пропал. И витрину открыли ключом. Замок целый, стекло целое. Значит, кто-то взял запасной ключ, открыл витрину и вырезал копию. А потом положил ключ обратно? Нет, ключа нет. Значит, он у него.
— У кого — у него?
— У того, кто был в кабинете. У того, кто знал, где сейф и как его открыть. У того, кто мог принести чай, взять ключ, спуститься, открыть витрину, вернуться и убить.
Бабичев улыбнулся. Одними губами.
— Спуститься, открыть, вернуться, убить. За три минуты? Вы сами-то верите?
— Не за три, — сказал я. — Кражу готовили заранее. Копию вырезали ещё днём, когда в зале никого не было. Или вечером, но не в тот момент, когда вы были в кабинете. Ключ взяли раньше. Витрину только открыли — для нас. Чтобы все смотрели сюда. Чтобы полиция приехала и увидела кражу. А не труп.
— Но труп нашли, — сказал Бабичев.
— Нашли, — согласился я. — Потому что вы не успели его спрятать. Или не захотели. Может, вам и нужна была кража, чтобы убийство выглядело как следствие. Ссора, нож, платок Кравцова. Аккуратный такой набор. Только платок подложили. Нож уложили. Кровь капнули. Слишком чисто для ярости.
— Платок Кравцова, — повторил Бабичев. — Глеб Аркадьевич у нас коллекционер. Известный. У него дома Кандинский, говорят, висит. И на Астахова он зуб имел — тот у него из-под носа картину увёл на прошлом аукционе. Все в клубе знали. Удобный виноватый, да? Только платок его, на подоконнике, рядом с ножом. Сами сказали — удобно.
— Удобно, — согласился я. — Только Кравцов платок не терял. Его подбросили.
— Докажите.
— Подброшу. Следствие подбросит. А пока — вы мне скажите другое. Между двадцать один пятьдесят три и двадцать два двенадцать — девятнадцать минут. Вы вышли из кабинета, спустились вниз, попили чаю, вышли покурить на площадку. С площадки видно пожарную лестницу. А с пожарной лестницы — два окна: одно в конце коридора, другое в кабинете. И камера их не видит. Оба окна в слепой зоне. Вы это знали. Вы сами эту камеру вешали.
Бабичев молчал.
— Так что маршрут у вас простой, — сказал я. — Выходите в двадцать один пятьдесят три, спускаетесь. Покурить. Поднимаетесь по пожарной лестнице, входите через окно в конце коридора. Окно открыто — вы его не защёлкнули. Идёте в кабинет. Там Юрий Павлович. Убиваете. Открываете витрину ключом, который взяли раньше. Кладёте платок Кравцова на подоконник. Смотрите на часы — двадцать два двенадцать. Останавливаете их. Выходите через кабинетное окно на пожарную лестницу, спускаетесь. Возвращаетесь вниз, в буфет, к чаю. Девятнадцать минут. Вполне.
— А зачем мне его убивать? — спросил Бабичев. — И зачем красть копию, если рядом висит подлинник?
— Вот это я у вас и хотел спросить, — сказал я.
Вера Соломоновна смотрела на Бабичева. Он стоял всё так же расслабленно, но что-то в нём сдвинулось. Я не сразу понял что. Дыхание. Оно стало чуть глубже. Как у человека, который держит удар.
— Это всё слова, — сказал он. — Вы можете доказать, что я брал ключ? Что я вырезал копию? Что я вообще был в кабинете после десяти?
— Нет, — сказал я. — Пока нет. Камеры в кабинете не было, и вы это знали. В коридоре — слепая зона, и вы это тоже знали. Часы остановились в двадцать два двенадцать — но это не значит, что он умер в двадцать два двенадцать. Может, вы их остановили. Может, они остановились от удара. Может, от чего угодно. Тень в коридоре — это вообще может быть свет. Или ваша тень.
— Моя?
— Вы вышли из кабинета в двадцать один пятьдесят три. Камера вас видела. А после — нет. Вы были внизу. Вы говорите, что были внизу. Кто-нибудь это подтвердит?
— Половина клуба. Я пил чай в буфете.
— С девяти до половины одиннадцатого?
— Ну, не всё время. Я выходил курить.
— На площадку?
— На площадку.
— С которой видно пожарную лестницу?
Бабичев замолчал. Впервые за весь вечер.
Я обернулся к Вере Соломоновне.
— Покажите мне кабинет. Ещё раз.
Мы поднялись наверх. Я не стал заходить внутрь. Только открыл дверь, посмотрел на окно. Рама была прикрыта, но не защёлкнута. Я подёргал створку. Она подалась. Подоконник снаружи был вытерт — не весь, а полосой. Как будто по нему провели тряпкой.
— Окно открывали, — сказал я. — Недавно. И закрывали. И вытирали.
Бабичев стоял в коридоре, у стены. Он не подошёл.
— Может, прислуга, — сказал он.
— В половине одиннадцатого? — спросил я. — Вера Соломоновна, у вас тут прислуга по ночам окна моет?
Она не ответила.
Я посмотрел на пожарную лестницу. Она уходила вниз, во двор, в темноту. По ней можно было спуститься и уйти, не попав ни на одну камеру. Если знать, что камера смотрит только на лестницу. Если знать, что в зале пусто. Если знать, что никто не выйдет.
— Значит, так, — сказал я. — Ключ пропал. Окно открывали. Тень в коридоре. Дверь приоткрылась. Часы остановились. Платок подложили. Нож уложили. Всё сходится на одном человеке. На том, кто знал дом. Кто знал, где камера, а где слепая зона. Кто знал про запасной ключ. Кто мог принести чай и не вызвать подозрений. И кто знал, что Кравцов вечером потерял платок и полезет его искать.
— Это не доказательство, — сказал Бабичев.
— Да, — сказал я. — Это не доказательство. Это схема. Но я её запомню.
Он снова улыбнулся. На этот раз чуть шире.
— Запоминайте, — сказал он. — Вам тут ещё работать и работать.
Я спустился вниз. В зале всё так же висела открытая витрина, пустое место под стеклом, рядом — подлинник, целый, нетронутый. Свет играл на золочёной раме. В ней отражался я, Бабичев за спиной и тёмный провал коридора, где ничего не было видно.
Я подошёл к витрине в последний раз. Присел. Подрамник — деревянный, старый, с трещиной по углу. И под вырезанной копией, если заглянуть сбоку, виднелся ещё один слой — тёмный, грубый, будто холст перетянули поверх чего-то. Копию натянули на чужой подрамник. Спешили. Или, наоборот, не спешили.
Я выпрямился. Вера Соломоновна стояла рядом и смотрела не на витрину, а на меня.
— Сколько лет копии? — спросил я.
— Лет двадцать, — сказала она. — Юрий Павлович сам её заказывал.
— А подлинник?
— Подлинник... — она замялась. — Подлинник он купил позже. Через год. Или два. Я уже не помню точно.
Я записал: копия — двадцать лет, подлинник — моложе. Или нет.
Я вышел на крыльцо. Ночь была сырая, тёплая, с запахом мокрого асфальта. Где-то за домом, во дворе, темнела пожарная лестница. Я постоял, посмотрел на неё. Потом достал телефон и набрал дежурного.
— Слушай, — сказал я. — Тут у меня кража, убийство и один очень спокойный завхоз. Пришли группу. И эксперта по окнам. И ещё — пусть проверят, кто из клуба сегодня днём приходил. Мне нужен список. Все, кто был в здании до шести.
— А что ищем? — спросил дежурный.
Я посмотрел на золочёную раму в окне зала. Копии в ней уже не было. Подлинник висел рядом, нетронутый, слишком дорогой, чтобы его красть. Слишком заметный, чтобы его подменять. Слишком настоящий, чтобы кто-то поверил в подделку.
— Ищем того, кто знал, что копия — не копия, — сказал я. — Или наоборот. Разберёмся.