Самолёт лежал на брюхе, задрав левое крыло к небу. Из-под обшивки у двигателя шёл пар, и в холоде он висел густо, как дыхание. Мужчина стоял на камнях в сотне шагов от фюзеляжа, растирал ладони о плечи и слушал, как у люка считают людей.
Считал женский голос — ровно, будто перекличка на утренней линейке. Счёт сбился, начался заново и оборвался на полуслове. Кто-то у люка негромко выругался.
Горы обступили с трёх сторон. Он поднял голову — звёзды, месяц тонкий, как обрезок ногтя. Телефон в кармане ещё дышал, но экран показывал ноль полосок и «поиск сети», и это «поиск» шло по кругу минут двадцать. Он погасил экран, чтобы не жрало батарею.
Попутчика из своего са
лона он нашёл у хвоста. Тот стоял на коленях и светил телефоном под днище, на горелую обшивку.
— Что там?
— Не знаю. Топливо, наверное. Пахнет химией.
— Вставай. Не дыши этим.
Тот встал, отряхнул колени. Был без шапки, и уши у него уже покраснели. Сунул телефон в карман, потом достал обратно, снова посмотрел на экран — на всякий случай — и убрал.
— Сказали, будем ждать до утра, — проговорил он. — Рация на приём, и то шумит.
Мужчина кивнул и повернулся. Ниже, в разрыве между хребтами, лежала долина.
Он сначала решил, что это фары на серпантине. Смотрел долго и понял — не фары. Эти стояли на месте, россыпью, тёплые и жёлтые, и их было много. Городок. Слишком далеко, чтобы разобрать дома, но свет настоящий, живой, а не отблеск.
Он достал телефон, открыл карты.
Синяя точка висела посреди серого поля. Без дорог. Без названий. Только отметки высот по краям, и в двух пальцах вниз от точки — ровное белое пятно. Он приблизил. Отодвинул. Повернул телефон боком.
— Смотри, — сказал он попутчику и протянул экран.
Тот посмотрел. Постучал по экрану пальцем, будто это могло что-то изменить. Приблизил, отодвинул.
— Здесь ничего нет, — сказал он.
— Да.
— Тут вообще рельеф не отмечен.
— Да.
В салоне были раненые, и до утра им было плохо. Мужчина пошёл к трапу.
У трапа сидел человек. Свесил руки между колен, куртку расстегнул, но форму не снимал. Когда ему сказали про раненых, он долго молчал.
— Запретить не могу, — выговорил он наконец. — И отпустить не могу. Идти вниз в темноте по незнакомым горам, к городу, которого нет на карте…
— Который светится, — сказал мужчина.
— Вот именно.
Он поднял глаза. Лицо у него было серое, не от страха — от усталости.
— Идите, — сказал он. — Только до утра. И если что-то не так — назад. Не лезть.
Пошли вдвоём — он и тот же попутчик.
Спуск занял часа полтора. Камни под ногами были мокрые от росы, скользкие, как рыба.
Ближе к низине в ветер вплелась музыка. Гармонь и голоса.
— Слышите? — сказал попутчик.
— Слышу.
— Поют, — сказал тот и надолго замолчал.
Городок начался с фонаря.
Один столб, чугунный, с кованым кронштейном, и в нём горела настоящая лампа, не светодиод. Мужчина подошёл и потрогал столб. Металл был холодный и шершавый от старой краски, а у самой земли краска висела чешуйками.
— Провода нет, — сказал попутчик, задрав голову.
Провода не было. Лампа горела сама по себе.
Улица шла вниз, к площади. Фонари стояли через равные промежутки, все с той же кованой завитушкой на кронштейне. Дома крепкие — каменные внизу, деревянные сверху, с высокими крышами. В окнах свет. Из одного двора тянуло дымом и печёным.
На площади играла гармонь. Человек двадцать стояли полукругом, двое плясали — не пьяно, а степенно, как на смотринах. Все обернулись, когда пришли двое.
Обернулись — и не удивились.
Вот это он отметил сразу. Не удивились. Гармонист сложил меха. Плясуны остановились. И все посмотрели на них спокойно, будто тех ждали к ужину и они немного задержались.
Из толпы вышла пожилая женщина в платке и тёплой кофте поверх платья.
— С прибытием, — сказала она.
Попутчик открыл рот — про самолёт, про аварию, про то, что они свалились с неба в самом буквальном смысле.
— Не надо, — тихо сказал мужчина.
Тот посмотрел на него и закрыл рот.
Женщина повела их в дом в конце улицы, большой, двухэтажный, с открытой настежь дверью. В доме уже были накрыты столы. Пахло щами и тёплым хлебом. Кто-то принёс молока. Кто-то — таз с тёплой водой. Никто ни о чём не спрашивал. Ни «откуда вы», ни «как случилось», ни «сколько вас там осталось наверху».
Мужчина сел за стол, взял ломоть хлеба, откусил. Хлеб был настоящий, тёплый, с хрустящей коркой.
За соседним столом наливала чай из самовара девушка в косынке. У неё на груди, поверх платья, висел на цепочке овальный кругляш, тёмный металл, потёртый по краю. На кругляше стояли четыре цифры — 1917.
Он отвернулся.
У стены, на лавке, старик чинил сапог. Шило, дратва, кусок кожи. Тот же кругляш висел
у него на жилете, на шнурке, и на нём были те же четыре цифры — 1917.
Он снова отвернулся.
Потом в дверях появился мужик с ведром молока. Кругляш был приколот у него к рубашке булавкой. Те же четыре цифры.
Трёх стало достаточно.
— Извините, — сказал он девушке с самоваром. — Что это у вас на шее?
Она обернулась и улыбнулась.
— Крестик.
Кругляш на цепочке был не крестик. Крестики он видел. Этот — гладкий, овальный, с ободком по краю и цифрами посередине.
— А что там написано?
Девушка накрыла металл ладонью, всю целиком, как будто придержала его на груди.
— Память, — сказала она.
— Чья?
Она не ответила. Отвернулась и стала разливать чай дальше — ровно, не расплескав.
Он взял ещё хлеба и стал жевать медленно, глядя в стену. Над лавкой, в деревянной рамке, висела выцветшая фотография. Мужчины в сюртуках и косоворотках, женщины в платках, стояли плотно, плечом к плечу, серьёзно смотрели в объектив. Цифры в углу снимка давно стёрлись.
Попутчика он нашёл во дворе. Тот сидел на колоде и крутил в руках телефон.
— Не берёт, — сказал он. — Совсем. Я даже сети вручную искал. Как будто вышек нет вообще. — Он поднял голову. — Где мы?
— Не знаю.
— По картам не сходится.
— Знаю.
Попутчик убрал телефон в карман, потом опять достал.
— Я хотел у них спросить, — сказал он. — Как город называется, где автобус, куда звонить. А язык не поворачивается. Будто спросишь — и всё, сглазишь. Лица нормальные. И щи. А я всё равно не хочу.
Мужчина сел рядом на колоду.
— У тебя совесть чистая?
— В смысле?
— Просто спросил. Забудь.
Он и сам не смог бы объяснить, откуда взял этот вопрос. Просто когда девушка накрыла кругляш ладонью, у него под ложечкой стянуло, как от чужого стыда.
Ночью он не спал. Лежал на кровати в чистой комнате и слушал, как за тонкой стеной кто-то ходит — тихо, на цыпочках, будто чтобы не разбудить. Потом шаги стихли. Где-то далеко, на площади, снова взялась гармонь и так же быстро умолкла.
Он встал, накинул куртку, вышел.
Улица была пуста. Фонари горели ровно и жидко, и в их свете камни мостовой блестели, будто присыпанные сахаром. Он пошёл вверх — туда, откуда они спустились, к перевалу. Там остались раненые, там его сумка, документы, зарядка.
Он поднимался долго. Камни были те же, что вечером. Кусты те же. Потом впереди посветлело, и он узнал то самое место, откуда они впервые увидели огни. Поднялся на последний камень, перевёл дыхание.
И снизу снова смотрел городок. Огни, площадь, дым над трубой. В той же ложбине, что и раньше.
Он постоял. Оглянулся. Тропа за спиной уходила в темноту — та же тропа, по которой он поднимался. Внизу, если верить глазам, был тот же город.
Он потёр лицо ладонью. Устал. В темноте немудрено сбиться. Может, взял левее, где склон заворачивает, и вышел на знакомый вид с другой стороны. Может, и не поднялся вовсе.
Он пошёл вниз снова, быстро, не глядя под ноги. Камни срывались, он хватался за кусты. А внизу, за поворотом улицы, снова были фонари, свет, запах выпечки.
Он прошёл до площади. Гармонь молчала. У колодца стояла та самая пожилая женщина — будто никуда не уходила. Увидев его, кивнула, как знакомому.
— Не спится? — спросила она.
— Не спится. Скажите, отсюда куда выйти можно? По дороге.
— Дорога одна. Наверх.
— Я ходил наверх.
— И что?
— Пришёл сюда.
Женщина посмотрела на него внимательно — с тем же ровным, добрым вниманием, с каким накрывала на стол. И ничего не сказала. Только поправила конец платка, сползший на плечо.
У неё на груди, поверх кофты, висел кругляш на цепочке. Он не стал вглядываться. Он читал эти цифры сегодня трижды, и они у него уже стояли перед глазами.
— Отдохните, — сказала женщина. — Утро вечера мудренее.
Он вернулся в дом. В коридоре горела одна лампа. Попутчик спал на скамейке у двери, свернувшись клубком. На полу рядом лежала записка — карандашом, коряво: «Я пошёл наверх за вещами, вернусь к утру».
Он поднял её, прочитал, скомкал в кулаке.
На рассвете он не пошёл наверх. Он пошёл в другую сторону — мимо площади, мимо последних домов, где стоял тот самый чугунный фонарь со сколотой краской. Дальше улица ещё была, сворачивала за угол, и за углом начинались кусты.
Он обошёл угол.
Кусты стояли стеной. За ними поднимался склон — камни, мох, серый в утреннем свете. Ни дороги, ни тропы. Он долго смотрел, ища хоть одну вмятую травинку, хоть след от вчерашнего спуска. Ничего. Словно они и не спускались вовсе, а появились сразу на этой улице.
Или спустились где-то в другом месте. В темноте. По камням. Он и сам не сказал бы теперь, где именно.
Он вернулся к фонарю и потрогал столб ещё раз. Краска под пальцами отвалилась чешуйкой. Он посмотрел вверх, на лампу, которая горела без проводов. Потом — за спину, на улицу, где уже начали открываться ставни и где-то запел петух.
Он сунул руку в карман и нащупал скомканную записку.
И сел на камень под фонарём — ждать. Сам не зная чего.