Поселение начиналось сразу за скальным выступом. Тропа обогнула гранитную гряду, и я остановился.
Дома стояли вдоль берега — светлый камень, деревянные галереи, тростниковые крыши. Между ними плиточные дорожки, ни трещины, ни сорной травинки. У причала покачивались две лодки. Пахло дымом, рыбой и чем-то травяным, вроде мяты после дождя.
Оружия у меня с собой не было. По протоколу. Сканер на предплечье, анализатор в чехле на бедре, планшет — всё, что разрешили взять на первую высадку.
Я прошёл по дорожке. Две женщины у колодца набирали воду. Парень лет двадцати чинил сеть на раскладном столе. Старик дремал на скамейке у стены, подставив лицо солнцу. На меня оглянулись — и улыбнулись.
Не так, как улыбаются при виде чужого. Без настороженности, без любопытства. Как родному, которого долго не было.
— С прибытием, — сказал парень с сетью. — Голодный?
— Спасибо, — сказал я. — Пока нет.
— Как хочешь. Если что — у Наи за печью.
Он вернулся к сети. Я пошёл дальше.
За два часа я обошёл поселение целиком. Наверное, домов сорок, может, пятьдесят. Школа — открытые двери, дети за длинными столами что-то пишут. Кузница, где двое мужчин работали без единого слова, не глядя друг на друга, и молот падал точно в паузу между ударами второго. Пекарня. Мастерская, где плели корзины и чинили лодочные вёсла. У каждого дела были свои люди, и каждый занимался своим.
Ни ссор, ни споров, ни лени. Ни пьяных, ни злых. Женщина подняла упавшую корзину старику — тот даже не успел наклониться. Мальчишка подхватил покатившееся яблоко и вернул хозяину. Всё это без слов, без просьб, без благодарностей через край.
Хороший мир. Слишком хороший.
Я остановился у колодца и стал смотреть.
Две женщины по-прежнему набирали воду. Одна поднимала ведро — вторая в тот же миг подхватывала своё. Опускали. Поднимали. Ставили на край. Вытирали ладони о фартук.
Я засёк время. Двадцать два удара. Потом ещё двадцать два.
Совпадение. У них ведро на верёвке, верёвка скрипит в такт, люди подстраиваются. Нормально.
Я пошёл к площади.
На площади чинили лодку. Переворачивали корпус, чтобы проконопатить днище. Восемь человек, четыре с одной стороны, четыре с другой. Подошли. Взялись. Вдохнули. Подняли.
Один такт. Все восемь — один такт. Я смотрел на их спины, на то, как напрягаются одинаковые мышцы в одинаковые мгновения, как они ставят ноги в одну и ту же секунду, как делают шаг вперёд одновременно, ни один не раньше, ни один не позже.
Я снял с пояса планшет. Открыл запись. Отметил время.
Они опустили лодку. Выпрямились. Все восемь — снова в одну секунду. Посмотрели друг на друга. И улыбнулись.
Не мне. Друг другу. И эта улыбка у всех восьмерых была одинаковая.
Я выключил планшет.
— Красиво работают, — сказал голос за спиной.
Я обернулся. Женщина, средних лет, серые волосы собраны в узел, фартук в муке. Ная, догадался я, та самая, за печью.
— Да, — сказал я. — Отлаженно.
— Мы всё делаем вместе, — сказала она. — Так легче.
— Легче — да. Только у вас как будто один на всех барабан.
Она улыбнулась. Не поняла, но улыбнулась. Как улыбаются ребёнку, сказавшему глупость.
— У нас всё хорошо, — сказала она. — Мы рады, что вы прилетели.
— Ная, а сколько вас всех?
— Много.
— Сколько домов?
— Хватает.
— Кто у вас главный?
— Никто. Все.
Я посмотрел ей в лицо. Обычное лицо: морщины у глаз, сухая кожа на щеках, старая ссадина на подбородке. Живое, тёплое лицо.
А потом она подняла глаза — и я перестал дышать.
Зрачков не было. Вместо них — две чистые сферы, гладкие, как стекло. И в каждой отражалось небо. Одно и то же небо. Одна и та же синева, один и тот же край облака.
И в самой середине каждой сферы — маленькая белая искра.
Корабль.
Моя станция на орбите. Точка, которая видна с поверхности только в очень ясную ночь или через хорошую оптику. Она висела в её глазах, отражённая дважды, от левого и правого, ровно, симметрично, как нарисованная.
Я смотрел в эти глаза, а они смотрели не на меня. Они смотрели вверх.
— Высоко, — сказал я.
— Да, — сказала Ная. — Высоко.
Я отошёл на шаг. Сделал вид, что поправляю сканер. Она не двинулась с места. Только чуть наклонила голову набок — очень медленно, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.
— Ная, ты видишь наш корабль?
— Мы все его видим, — сказала она. — С тех пор как вы прилетели.
— А раньше?
— Раньше мы видели друг друга.
Она сказала это без нажима. Как сообщают про погоду.
— Я пеку с семи лет, — сказала она вдруг. — Мать научила. Вот этой рукой.
Она показала правую. Обычная рука, мука в складках у большого пальца, вздутая вена на запястье.
— Тесто месишь, пока не начнёт отлипать от ладони. Я и сейчас чувствую, когда готово, за версту. Это моё. Этого у меня никто не отбирал.
Она сказала это спокойно. Но я услышал, как она произнесла «моё» — как будто держалась за это слово, как за перила.
Я попятился. Потом развернулся и пошёл к выступу — быстро, не оглядываясь.
К шаттлу я вышел за пятнадцать минут. Внутри было тесно, жарко и пахло озоном. Мельник сидел у пульта и что-то смотрел на планшете. Начальник охраны, лысый, с вечным сухим раздражением в голосе.
— Быстро ты, — сказал он, не поднимая глаз.
— Мельник. — Я сел в кресло. — Ты в поселении был?
— Утром. Часа полтора.
— Заметил что-нибудь странное?
— Странное — это то, что у них чище, чем у нас на камбузе. И никто никого не убил за сутки. Это ты странным называешь?
— Они двигаются синхронно. Все. Один ритм.
Он поднял глаза.
— В каком смысле?
— В прямом. Восемь человек поднимают лодку в одну секунду. Женщины у колодца — как метроном. Дети в школе головы поднимают одновременно. Я записал.
— И что?
— И у Наи нет зрачков. Вместо них стекло. В глазах — наш корабль.
Мельник отложил планшет. Посмотрел на меня долго.
— Тебя укачало, — сказал он. — Ты с утра на поверхности, на ногах часов двенадцать, кислород, гравитация девяносто восемь процентов, дышишь чужим воздухом. Глаза замылились. Люди устают, им кажется.
— Я не спрашивал, что тебе кажется, я сказал, что видел.
— Слушай. — Он подался вперёд. — Я тебе верю. Правда. Но у нас контактная миссия. Если ты ошибаешься, и мы сейчас сорвём всё из-за зрачков, — нас с тобой обоих разберут по частям. В прямом смысле. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда сделай так, чтобы это не выглядело как «мне показалось».
Он был прав. Я это знал. Знал ещё в тот момент, когда пялился на её глаза, как идиот, вместо того чтобы зафиксировать. Слова стоят ноль. Мне нужны были цифры.
Я взял анализатор. Из аптечки у люка вытащил одноразовый респиратор, запасной фильтр и перчатки. Надел, понимая, что это уже скорее протокол, чем защита: два часа в поселении без ничего я никуда не дену. Но Мельник смотрел, как я соблюдаю инструкцию, и это было важнее самой инструкции.
Вышел из шаттла. Пошёл обратно.
На площади было уже темнее. Лодку убрали, восемь человек разошлись. У колодца никого. Ная стояла у пекарни, у открытого окна, и смотрела в небо.
Я подошёл к ней вплотную и включил анализатор.
Прибор пискнул. Загудел. Пошёл составом по спектру: воздух, следы, органика, микрочастицы.
Ещё раз пискнул.
Я смотрел на экран.
В воздухе вокруг неё не было ничего особенного. Азот, кислород, влага, пыль. Всё как везде.
А потом прибор уловил другое. Я переключил режим, поднял чувствительность — и увидел.
Низкочастотный след. Постоянный, ровный, с периодом в две целых три десятых секунды. Он шёл от неё, от стены, от почвы под ногами, от воздуха между нами. Тот же самый период, который я засёк у колодца. Тот же самый, что у восьми человек на площади. Тот же самый, что у детей в школе.
Один ритм. Один период. Одно дыхание на всех.
Что именно я поймал — сигнал, поле, чей-то общий пульс — я не знал. Может, вирус. Может, грибок. Может, что-то, чему у нас даже термина нет. Анализатор видел только сам период и то, что он повторяется всюду. Дальше начинались догадки.
Я поднял глаза.
Ная повернулась ко мне. Улыбнулась — тепло, мягко, как матери улыбаются, когда застают ребёнка за чем-то неразумным. И ничего не сказала.
Она просто стояла и ждала.
Ждала, пока я закончу.
Я выключил анализатор. Убрал его в чехол. Сделал шаг назад.
— Мы знаем, что вы видите, — сказала она. — Всё в порядке.
— Ная. Что с вами?
— С нами всё хорошо.
— Кто это сделал?
— Никто. Так само. Давно.
— Вы больны?
— Мы здоровы. — Она посмотрела на небо, где уже проступала белая точка над горизонтом. — Мы наконец здоровы.
Я не стал спрашивать дальше. Мне казалось, что ещё одна её улыбка — и я сам начну улыбаться в ответ.
Я вернулся к шаттлу. В шлюзе сбросил респиратор и перчатки в карантинный контейнер, включил фильтр. Формальность. Я дышал этим воздухом два часа до того, как надел маску, и знал, что в отчёте надо будет написать и это. Поднялся на борт. Закрыл за собой люк, сбросил скафандр, сел в кресло и включил связь с орбитой.
Ждать пришлось минуту. На экране появился Кузьмин, наш врач. Второй человек на корабле, который вообще что-то понимает в биологии.
— Докладывай, — сказал он.
— Слушай внимательно, — сказал я. — У местных есть ритм. Один на всех. Два и три. Проверял на восьми, на двух, на детях, на пожилых. Одинаково.
Кузьмин молчал, ждал продолжения.
— Я не знаю, что это, — сказал я. — Анализатор снял сигнал. Стабильный, повторяющийся, один и тот же. В воздухе вокруг них, в стене, в земле под ногами. — Я показал прибор на камеру. — Может, заражение. Может, что-то ещё. Я не вирусолог. Я снял только сам период. Что он означает — ваша работа, не моя.
— Их глаза, — продолжил я, не давая ему вставить. — Там вместо зрачков сферы. Они видят не то, что перед ними. Они видят точку над горизонтом. Все. Постоянно.
— Ты хочешь сказать, это вирус? — спросил Кузьмин.
— Я хочу сказать, что это надо проверить, а не спорить со мной здесь об этикетках. Образцы я снял. Данные с анализатора уходят. А версия у меня одна, и она мне самому не нравится.
— Какая?
— Они не теряют себя. — Я смотрел на свои руки. — Помнят имя, профессию, семью. Ная разговаривает, шутит, печёт хлеб. Я спросил её про тесто — она ответила, как ответила бы любая хозяйка. Личность целая. Я проверил на ней три раза.
— Тогда в чём проблема?
— А в том, что ритм общий. Все двигаются в одном периоде. И сигнал общий. Если сложить одно с другим — они, возможно, уже не отдельные люди. Один организм. Сорок домов, триста, может, четыреста тел. Одна нервная система. Может быть. Я не знаю наверняка. Но я не хочу выяснять это на нас.
Кузьмин долго молчал. Потом сказал:
— Обратимо?
— Не знаю. Никто не знает. Может, да. Может, это уже не отдельные люди, а один человек, у которого мы спрашиваем, как поживает его левая рука.
— Понял. — Он кивнул. — Держи карантин. Возможно, у тебя уже нечего держать. Мы поднимаем протокол. Завтра придёт решение.
— Какое решение?
— Либо мы попробуем их лечить. Либо уничтожаем очаг. — сказал он. — Третьего варианта я пока не вижу. Если это заразно и передаётся через воздух, у нас на корабле сто восемьдесят человек. И ты в том числе.
Экран погас.
Я откинулся в кресле.
Мельник смотрел на меня молча. Он всё слышал.
— Значит, всё-таки не показалось, — сказал он.
— Не показалось.
— И что теперь?
— Теперь я должен решить, — сказал я. — Либо мы спасаем тех, кого можем спасти. Либо убиваем их всех, чтобы вирус не ушёл дальше.
— А если их нельзя спасти? — спросил он.
— Тогда это уже не спасение, а убийство.
— А если их и так уже нет? — сказал Мельник тихо. — Если то, что там ходит, — это уже не они? Если Ная — это давно не Ная, а левая рука?
Я не ответил. Я смотрел на экран, где уже проступала линия орбиты.
За иллюминатором в темноте над планетой медленно поднималась белая точка.
Она висела ровно, спокойно, в самом центре неба.
И я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго.