Капитан Немо спасал людей и потопил военный корабль. Почему его так трудно назвать героем?
Этот человек вступил в схватку с акулой, чтобы спасти незнакомого ловца жемчуга. А потом стоял у иллюминатора и смотрел, как тонет военный корабль, который сам же и протаранил.
Один и тот же человек. И вот с этим приходится что-то делать.
Удобная версия — «благородный мститель, защитник угнетённых, гений подводного мира» — рассыпается, стоит поставить рядом два эпизода. Не потому, что Немо вдруг оказывается злодеем. А потому, что он оказывается сложнее, чем хочется помнить.
Смотрим мы не на Немо, а через Немо
Сначала нужно сказать одну вещь, без которой дальше разговор пойдёт криво. Мы видим капитана глазами Пьера Аронакса — профессора Парижского музея естественной истории, который попал на «Наутилус» и остался там. Роман, публиковавшийся в 1869–1870 годах, устроен так, что рассказчик одновременно восхищён кораблём и лишён свободы.
Это очень удобная оптика. Для Немо — удобная.
Аронакс умён, наблюдателен, любит науку и умеет удивляться. Он не паникёр и не злодей. Но он пленник. И когда он говорит о капитане с восторгом, этот восторг проходит через человека, который живёт на чужом корабле по чужому разрешению. Замечает ли он это сам? Иногда да. Иногда настолько увлекается электрическими рыбами и подводными лесами, что забывает спросить, когда его отпустят домой.
Смотрите, какая штука: мы привыкли считать Аронакса голосом автора. А он не голос автора. Он свидетель. Свидетель очарованный, зависимый и потому не нейтральный.
Это не отменяет его оценок. Но заставляет относиться к ним как к показаниям, а не как к приговору.
Инженер, который построил себе мир без берега
И здесь я готов снять шляпу. Немо — не просто капитан с красивым профилем и тяжёлым взглядом. Он инженер, который собрал корабль, работающий на электричестве: оно двигает «Наутилус», светит в каютах, греет, питает приборы. Ресурсы капитан старается брать из океана. Аронакс без скупости признаёт в нём инженера первого класса.
Только представьте масштаб. Человек не просто ушёл в море. Он построил автономный мир, который почти не нуждается в береге. В береге, где остались государства, законы, деньги, обиды, суды и прочие неудобные вещи.
В этом Немо действительно прекрасен. Не «прекрасен» в смысле добрый. Прекрасен как замысел: вот человек, который взял и вынес себя за скобки привычного мира. Не сбежал в лес, не уехал в колонию, не спрятался в комнате с книгами. Построил подводный дом и живёт по своим правилам.
Именно здесь приключенческая классика и держит нас крепче всего. Хочется смотреть, как он включает свет, как идёт сквозь лес водорослей, как открывает створки и выпускает нас наружу. В детстве такие сцены читаются как чистое приключение. Взрослым начинаешь замечать, что за этим приключением стоит очень жёсткая конструкция.
Потому что свобода, которую построил Немо, имеет один побочный эффект. Он построил её ещё и для других. Без их согласия.
«Вы свободны» — самая страшная фраза на борту
Немо оставляет Аронакса, его слугу Консея и канадского гарпунёра Неда Ленда на «Наутилусе». Бессрочно. Причина простая: они узнали тайну корабля. Капитан называет их пребывание свободным. Аронакс возражает: это свобода заключённого перемещаться по тюрьме. И Немо оставляет за собой право запирать людей в каютах.
Тут образ и даёт первую трещину.
Можно возразить: он же их не убивает. Держит на борту, не выбрасывает за борт, разговаривает с ними. Гуманный тюремщик, редкий вид.
Да, не убивает. Но свобода перемещаться по камере остаётся свободой перемещаться по камере. И если человек говорит «вы свободны», а потом закрывает дверь на ключ, проблема не в ключе. Проблема в слове «свободны».
Это важный момент, потому что он показывает устройство Немо изнутри. Он искренне не понимает, где заканчивается его право и начинается чужое. Для него «Наутилус» — спасение от мира. Для Аронакса — место, откуда нельзя уйти. Одна и та же палуба, разные значения.
И я не хочу делать вид, что это мелочь. Это не мелочь. Это тот самый механизм, который потом сработает в большой сцене с кораблём. Просто пока он работает в маленькой.
А теперь честно: он действительно спасает
Если бы Немо был просто тираном с красивым кораблём, разговор был бы скучным. Проблема в том, что он действительно способен на поступок, который не вписывается в схему.
У Цейлона он вступает в рукопашную схватку с акулой ради местного ловца жемчуга. Рискует собой. Лезет сам. А после спасения помогает привести ныряльщика в чувство и отдаёт ему мешочек с жемчугом.
Сам Немо объясняет это просто: спасённый принадлежит к стране угнетённых. То есть мотив у него не только человеческий, но и идеологический. Но поступок от этого не становится менее настоящим. Человек полез в воду к акуле. Это факт, а не декларация.
Есть и вторая сцена, которую обычно помнят хуже. Во время схватки с акулой Нед Ленд спасает самого Немо, нанеся чудовищу смертельный удар. А позже, в бою с гигантскими кальмарами, Немо спасает Неда и называет это ответным долгом.
А это уже интереснее. Не «я спасаю всех угнетённых», а «ты спас меня, я спас тебя». Личный счёт. Личный кодекс. Капитан умеет различать людей и долги, когда не говорит от имени целого народа.
И ещё один эпизод, о котором нужно сказать осторожно. Немо поднимает сокровища затонувших испанских галеонов в бухте Виго и говорит, что использует богатство ради страдающих людей, порабощённых народов, жертв, которых нужно поддержать или за которых нужно отомстить. Аронакс делает вывод, что миллионы отправлялись восставшим на Крите.
Здесь важно не перепутать. То, что Немо говорит о своём мотиве, — это его слова. То, что деньги шли на Крит, — это вывод рассказчика. Не документально показанная передача средств. Мы не видим, как мешки с золотом выгружают на берег. Мы видим, как Аронакс складывает два и два.
Может, он прав. Может, нет. Но выдавать его догадку за факт — значит делать за Верна работу, которую тот не сделал.
Сцена, после которой нельзя пожать плечами
А теперь переходим к тому, ради чего всё это.
Неизвестный военный корабль обстреливает «Наутилус». Это важно: первым стреляет он. Немо имеет право защищаться. Тут можно было бы поставить точку и сказать: «Ну вот, его атаковали, он ответил».
Но ответ выглядит иначе.
Немо не уходит. Не обезвреживает противника. Не ограничивается демонстрацией силы. Он заранее объявляет, что потопит судно, таранит его ниже ватерлинии и наблюдает через иллюминатор, как гибнет экипаж.
Не отворачивается. Не закрывает глаза. Смотрит.
Аронакс отказывается считать себя соучастником возмездия, справедливость которого невозможно измерить. И это, по-моему, самая честная позиция в сцене. Потому что одно дело — защищаться от обстрела. Другое — устроить казнь без суда и следствия, а потом назвать это правосудием.
Здесь обычно начинается спор. И я его люблю, потому что он показывает, насколько разное мы вкладываем в слово «герой».
Три возражения, которые надо выслушать
Возражение первое: «Его же атаковали. Он защищался».
Да, атаковали. Право на защиту у него есть. Но защита и уничтожение — не одно и то же. Судя по возможностям «Наутилуса», Немо мог уйти. Он выбрал не уходить. Он подготовил таран и смотрел, как тонут люди. Это уже не «ответ на обстрел», а решение, принятое отдельно от обстрела. Между «меня атаковали» и «я потопил всех» есть зазор. В этом зазоре и живёт вопрос, который Верн задаёт читателю.
Возражение второе: «Он же за угнетённых. Он хороший».
Да, он помогает. Ловец жемчуга — не выдумка. Но помощь угнетённым и право топить корабли — не одно и то же. Можно поддерживать чужую борьбу и при этом превращать её в собственный суд. Одно другого не отменяет. И не оправдывает.
Возражение третье: «В кино он же благородный».
Некоторые экранизации действительно меняли происхождение, мотивацию и отдельные поступки Немо. Поэтому киношная память может расходиться с книгой. Это не делает фильмы плохими. Просто потом мы ждём одного капитана, а встречаем человека, который смотрит в иллюминатор.
Киношный Немо и Немо Верна — не обязательно один и тот же человек. И это стоит держать в голове, когда хочется сказать: «Да он же хороший, я помню».
Портреты, которые ничего не оправдывают
После гибели корабля Немо подходит к портретам женщины и двух детей. Протягивает к ним руки. Плачет.
Сцена сильная. И именно здесь хочется сделать неправильный вывод: «Ну вот, ему больно, значит, он не злодей». Да, ему больно. Нет, это ничего не отменяет.
Это не оправдание. Это объяснение. За судьёй и мстителем обнаруживается человек, который не смог пережить своё горе и превратил его в право судить других. Верн не сводит Немо к бесчувственному убийце. Но он же показывает и другое: рана не делает человека судьёй. Она делает его человеком, которому больно. Это разные вещи.
Осторожно: спойлер к «Таинственному острову»
Дальше — важные сведения из другого романа. Если хотите сохранить интригу, пропустите несколько абзацев. Я серьёзно.
В «Таинственном острове» Немо получает конкретное происхождение и политическую биографию. Там же он называет потопленное судно английским и описывает столкновение иначе: как прорыв из тесной бухты. В одном французском издании романа есть даже редакционное примечание о расхождении дат.
Что это значит? Только одно: даже Верн не выдал окончательную версию. Поздняя книга объясняет больше, но приходит из другого произведения и задним числом меняет оптику. Национальность судна, обстоятельства манёвра — всё это в первом романе скрыто или описано не так.
Поэтому переносить биографию из «Таинственного острова» в «Двадцать тысяч лье» можно. Но осторожно. Это расширение контекста, а не ключ, который отменяет первую сцену. Потопление остаётся потоплением. Просто у него появляется политическая рамка, которой в первом романе не было.
Кстати, двадцать тысяч лье — это расстояние, а не глубина. Мелочь, но показательная: мы часто помним не то, что написано, а то, что удобнее помнить.
Почему его так трудно назвать героем
Не потому, что мы мало знаем. А потому, что знаем слишком много, и это многое не складывается в удобную фигуру.
Гениальный инженер.
Спаситель ловца жемчуга.
Тюремщик трёх человек, которые просто оказались не в том месте.
Человек, который сознательно потопил военный корабль и смотрел, как гибнет экипаж.
Каждое из этих определений верно. И ни одно не отменяет остальные. Вот в этом и трудность.
Можно сказать: «сложный персонаж». Удобное слово. Только «сложный» часто означает «не будем разбираться». А здесь разобраться стоит, потому что Верн не просто накидал в капитана противоречий. Он выстроил их как механизм.
Смотрите, в каком порядке всё идёт. Сначала Немо даёт повод восхищаться: корабль, электричество, свобода от берега. Потом показывает цену этой свободы — каюты под ключом. Потом снова даёт повод восхищаться: акула, спасённый ныряльщик, мешочек жемчуга. А следом ставит рядом таран и гибнущий экипаж. Каждый новый эпизод заставляет пересмотреть предыдущий. Успокоиться на одной оценке книга не даёт.
И это не авторская небрежность. Это работа.
На мой взгляд, Немо притягивает не безупречностью. Он притягивает тем, что его правота постоянно соседствует с опасной одержимостью. Мы видим человека, который был прав в своей боли — и неправ в своём праве. И книга не пытается нас с этим помирить. Она просто показывает, как одно вырастает из другого.
В детстве такие сцены читаются как чистое приключение: свет, глубина, чудеса. Взрослым начинаешь замечать, что за красивым кораблём стоит очень жёсткая конструкция. И это не портит книгу. Наоборот, делает интереснее. Просто восторг становится трезвее.
Восхищение и доверие — разные вещи
Вот, пожалуй, главное.
Немо можно восхищаться. Как инженером, который построил невозможное. Как человеком, который не побоялся выйти из мира. Как спасителем конкретных людей. Как человеком, который платит за свою правоту.
Но ему нельзя доверить суд. Потому что он уже считает приговор своим.
И в этом разница между героем и человеком, которого мы любим читать. Герою мы доверяем решение. А Немо решает сам, без нас, без суда, без права обжалования. Мы можем только смотреть в иллюминатор вместе с ним. Или отойти.
Верн не просит выбрать одну сторону. Он показывает, что обе стороны — один человек. И поэтому Немо остаётся живым персонажем, а не памятником приключенческой литературе.
А нам достаётся редкая возможность: восхищаться и не соглашаться одновременно. Иногда это и есть самый честный способ любить книгу.