Карту он купил на ярмарке за мостом, у старьёвщика, который сам не знал, что продаёт. Рукописная, потёртая, с загнутыми углами; на ней была дорога через перевал и город за горами. Дома Верн сверил лист с реестрами и прежними съёмками. Города не было ни в одном списке. Тогда он собрал сумку и поехал проверить.
Верн остановился шагов за двадцать до ворот, хотя мог подойти ближе. Привычка: если собираешься сверять карту с местностью, лучше стоять на земле. Лошадь осталась на перевале, у попутчика; дальше он шёл пешком.
Он развернул лист на плоском камне у дороги, придавил углы свинцовыми грузиками.
Башни совпадали. Все три. Левая — с косой трещиной от зубца до середины. Правая — ниже на два локтя. Над воротами — перекладина с кольцом для фонаря.
Кольцо тоже было.
Верн провёл пальцем по стене на карте, поднял глаза, посчитал зубцы над аркой и снова опустил взгляд.
Совпадало всё. Даже то, чего он не проверял нарочно: угол, под которым дорога подходила к мосту, поворот ручья за стеной, число ступеней у входа.
Так не бывает. Карте было лет тридцать, если не больше. За тридцать лет любое место обрастает поправками: сгоревшая мельница, новый сруб на месте старого, перенесённый забор. Бумага стоит, а место живёт.
Эта карта не врала.
Верн свернул её и сунул за пазуху. Только тогда заметил, что наверху листа, там, где полагалось быть названию, чернила выцвели в бледное пятно.
«Прочту в городе», — подумал он.
У ворот сидел привратник на низкой скамье у стены, перед ним — глиняная чашка и нож для строгания. Он поднял голову, но не спросил ни имени, ни дела.
— Дорога открыта? — спросил Верн.
— Открыта.
— А закрывается когда?
Привратник подумал так, будто вопрос был из тех, на которые отвечают раз в год.
— Не закрывается.
Верн ждал ещё чего-нибудь: кто такие, откуда, зачем. Обычно на воротах спрашивают. Здесь не спрашивали.
— Я картограф, — сказал он на всякий случай. — Сверяю съёмку. Мне бы в ратушу, к архиву.
— Ратуша прямо. Третья улица направо, — привратник кивнул вглубь, — там колокол. По колоколу найдёте.
— А давно тут чужие были?
Привратник взял нож, повертел в пальцах.
— Чужие, — повторил он. — Всякие бывают.
И всё. Не грубо, не уклончиво даже — просто ответил и вернулся к строганию. Стружка шла ровная, длинная, пахла смолой.
Верн прошёл под аркой.
Город был небольшой, но не бедный. Камень, дерево, черепица. Мостовая положена с наклоном к середине улицы — вода уходит к стоку, а не стоит лужей. Он отметил это отдельно: у того, кто так клал камень, была голова на плечах.
Рынок занимал площадь. Женщина с двумя корзинами ругалась с торговцем из-за цены на репу; торговец отвечал спокойно, будто читал по бумажке; мальчишка лет семи тащил за хвост дохлого гуся и был этим вполне доволен.
— Гуся-то где взял? — спросил Верн.
— Упал, — сказал мальчишка.
— С неба?
— С телеги.
Дальше он не стал уточнять, а побежал дальше. Верн посторонился.
У колодца две женщины набирали воду, и одна говорила другой про то, что пекарь опять поднял цену, а мука та же. Вторая отвечала: «Так и я говорю». Разговор был обыкновенный до последней запятой. Никакой тишины, никаких взглядов искоса.
Верна никто не рассматривал.
Он даже оглянулся — может, за ним кто-то идёт следом и на него как раз и смотрят. Никого.
Ратуша стояла там, где обещал привратник. Колокол — на кронштейне над дверью, старый, с зелёным налётом. Внутри было прохладно и пахло пылью и воском.
За столом сидел человек в возрасте, в чистом кафтане, и разбирал связку грамот.
— Архив, — сказал Верн. — Мне нужны записи по городу. Год основания, число дворов, всё, что есть.
Человек посмотрел поверх грамот.
— Зачем?
— Я картограф. — Верн положил на стол лист. — Вот съёмка. Хочу сверить с документами — когда ставили стены, когда проводили улицы.
Человек подтянул карту к себе, но не развернул. Просто придержал ладонью, как придерживают дверь, чтобы не хлопала.
— Стены стоят, — сказал он.
— Вижу. Когда их ставили?
— Давно.
— Насколько давно?
Человек подумал. Не притворялся — думал по-настоящему, как человек, которого просят вспомнить, в каком году он впервые надел эти башмаки.
— Так всегда было, — сказал он наконец.
Верн открыл рот и закрыл.
— «Всегда» — это не дата, — сказал он. — У вас же есть грамоты. Вон, полная связка.
— Есть.
— Покажите.
Человек развязал шнурок, развернул верхнюю грамоту. Верн наклонился: купчая. Печать, подпись, перечень земель. Он пролистал ещё пять — купчие, закладные, тяжба о меже между двумя соседями. Всё имущество, всё спорное, всё про то, кто кому должен.
Ни одной записи о том, когда город поставили.
— А книги? — спросил Верн. — Приходские, судебные, хоть какие?
— Судебные есть. — Человек выдвинул ящик. — Но там тоже про межи. У нас межи — главное дело.
Верн сел на лавку у стены, вытянул ноги. Пыль стояла в луче света косо, будто её нарочно насыпали и не размешали.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Сколько дворов?
— Семьдесят два.
— Я насчитал семьдесят, — соврал Верн.
— Семьдесят два, — повторил человек без нажима. — Два за рынком, у спуска. Их с улицы не видно.
Верн кивнул и достал из сумки чистый лист. Это было проще, чем спорить. Он положил лист рядом с картой, придавил грузиком, обмакнул перо.
И начал копировать.
Работа знакомая, пальцы делают сами: контур стены, башни, арка, кольцо над воротами. Он вёл линию за линией, ставил засечки на перекрёстках, отмечал колодец, рынок, колокол. Стена вышла сразу, ровно; арка тоже; кольцо над воротами — тоже. Он довёл стену до конца, поставил последнюю засечку у ручья и начал вести улицу внутрь.
Перо скребло по бумаге сухо.
Верн обмакнул его снова — чернил на пере было достаточно, — и провёл ещё раз. Перо оставило на листе тонкую царапину, но чернила не легли. Он стряхнул каплю на край чернильницы, попробовал опять. Внутри стены — ни следа.
На копии была стена. Была арка. Кольцо над ней — было.
Города внутри стены не было.
Верн проверил перо: целое, чернил полная чернильница. Подержал копию против света — бумага та же, с той же шершавинкой. Потом посмотрел на исходный лист. Там город был: улицы, площадь, крыши, даже ручей за стеной выведен синей краской.
Он посмотрел на копию. Пустое место, обведённое стеной. Стена есть, а того, что она защищает, нет.
— У вас свет плохой, — сказал он вслух.
Человек за столом не ответил.
Верн отложил перо, встал, подошёл к окну. Отсюда была видна площадь: женщина всё ещё ругалась из-за репы, мальчишка уже куда-то делся. Всё на месте.
Он вернулся, взял чистый лист и начал заново, теперь с другого угла: сначала площадь, потом улицы от неё, потом стены вокруг.
Площадь вышла. Две улицы вышли. Третья оборвалась на полпути: перо вдруг пошло сухо, оставив только царапину. Верн провёл по оборванному концу пальцем — бумага была целая, чернила кончались там, где обрывалась линия.
Он подышал на пальцы. Обычно так помогало от усталости, не от такого.
— Вы уверены, что город здесь? — спросил он.
Человек в кафтане поднял брови — впервые за разговор с живым интересом.
— А где ему быть?
— Не знаю, — сказал Верн. — В том и дело.
Он сложил копии, сунул за пазуху, забрал исходную карту. У выхода обернулся:
— Как город называется?
Человек помолчал.
— А вы на карте посмотрите, — сказал он. — Там написано.
Наверху листа было бледное пятно, и Верн это знал.
С лошадью он расстался на перевале. Попутчик ехал с ним от развилки — молчаливый мужик с тюком шерсти. Сам вызвался проводить: говорил, что за перевалом рынок лучше здешнего, а город стоит там испокон веку, и он десять лет возит туда шерсть. Договорились: ждёт у камня с тремя зарубками, дальше Верн идёт пешком.
Он вышел за ворота к вечеру. Шёл обратно по той же дороге: мост, подъём, кривая сосна на повороте. Всё совпадало, всё было на месте. Только у камня никого не было.
Ни попутчика, ни лошади. Тюк шерсти тоже отсутствовал. На земле — следы копыт, размытые, старые; по ним не понять, стоял тут кто-то утром или неделю назад.
Верн постоял, послушал. Ветер, птица какая-то, больше ничего.
Он пошёл вниз по дороге — туда, откуда они приехали. К ночи дошёл до поворота, сел у обочины и просидел до рассвета, не выпуская карту из рук.
Утром, чуть дорога посерела, навстречу попался воз с сеном, и на нём сидел тот самый мужик. Шерсти при нём не было. Гнедая была запряжена в воз, а Вернова лошадь шла в поводу. Мужик держал её без удивления, как свою.
— Эй! — Верн поднял руку.
Воз остановился.
— Ты чего тут? — спросил мужик. — Пешком-то?
— Как пешком? — Верн подошёл ближе. — Мы с тобой с перевала вместе ехали. Ты у камня ждать должен.
Мужик посмотрел на него внимательно, потом на дорогу за его спиной, потом опять на него.
— Я тебя первый раз вижу, — сказал он.
— Это моя лошадь, — сказал Верн.
— Вторая-то? — Мужик глянул назад. — На перевале стояла. Ничья. Я и взял, чтобы не пропала.
— Она не ничья. Я на ней приехал.
— Может, и приехал, — согласился мужик без интереса. — А я тебя не знаю.
— Да брось. — Верн показал за спину. — Мы с тобой от развилки вместе ехали. Ты ещё сказал, что шерсть в этом году хуже.
— Мало ли кто чего сказал. — Мужик был не злой, а именно что раздражённый, как человек, которого держат на дороге из-за ерунды. — Шерсть я вожу. Гнедая моя. А тебя я не знаю. Иди с миром, мне до темна доехать надо.
Он тронул вожжи.
— Постой. — Верн ухватился за грядку. — Какой город за перевалом?
— За каким перевалом?
— За тем. — Верн махнул назад. — Дорога поднимается, потом вниз. Там стены, ворота, башни. Я оттуда иду.
Мужик поглядел в ту сторону, куда он махал, и пожал плечами.
— Дорога есть, — сказал он. — А города нет. Я по ней десять лет езжу. Там пусто, до самой реки.
— А шерсть? — спросил Верн. — Куда ты шерсть возил?
— На ярмарку. — Мужик махнул вбок, в сторону реки. — За мост, потом направо.
— За перевалом, — сказал Верн.
— За мостом, — поправил мужик. — Ты, мил человек, глухой?
Верн держал грядку и молчал. Отпускать не хотелось, но и держать было не за что: мужик говорил правду. Не спорил, не юлил, не прятал глаза. Для него там вправду было пусто.
— Слышь, — сказал мужик уже мягче. — Ты не того... не заплутал?
— Заплутал, — сказал Верн и отпустил грядку.
Воз уехал. Пыль за ним осела быстро, как всегда оседает, когда ехать недалеко.
Лошадь он не стал отбирать. Доказывать пришлось бы не словами, а дракой, а драться на дороге было не за что: мужик вёл её бережно, как свою.
Верн достал карту, развернул на ладони, придерживая от ветра.
Город был на месте. Стены, башни, кольцо над воротами, ручей за стеной. Всё, как утром.
Он потрогал бледное пятно наверху. Чернила не стёрлись, но и не проступили. Название было — он это чувствовал пальцем, шершавое место, где когда-то что-то написали и потом стёрли нарочно.
— Ладно, — сказал он карте. — Хоть ты помнишь.
Ветер дёрнул угол листа.
Верн свернул карту и пошёл обратно к перевалу.
Ворота стояли. Это он увидел ещё от сосны и почему-то обрадовался сильнее, чем следовало.
Привратник сидел на той же скамье и строгал ту же палку.
— Вернулся, — сказал Верн.
Привратник поднял голову. Посмотрел. Не враждебно — с тем вежливым пустым вниманием, с каким смотрят на человека, который что-то продаёт.
— Вы к кому?
Верн остановился.
— Я вчера заходил. — Он показал на арку. — Через эти ворота. Спрашивал про ратушу.
— Мало ли кто заходит, — сказал привратник.
— Я картограф. Вот. — Верн вытащил карту, развернул. — Смотри. Вот твои ворота. Вот кольцо. Вот башня с трещиной.
Привратник посмотрел на карту, потом на башню, потом опять на карту. Трещина шла от зубца до середины — там же, где и вчера.
— Похоже, — сказал он. И добавил без всякого умысла: — Ловко нарисовано.
— Это не рисовано. Это город. Твой город.
Привратник промолчал. Он не спорил. Он вообще, кажется, не понимал, из-за чего спор: ему показывали его собственные ворота и говорили, что это его собственные ворота.
Верн подошёл к стене и положил ладонь на камень. Камень был холодный, шершавый, настоящий. Он провёл рукой по кладке, нашёл выбоину, которую вчера отметил про себя.
Выбоина была.
— Слушай, — сказал он. — Ты меня вчера видел. Я спрашивал, давно ли тут чужие.
— Бывает, — сказал привратник.
— Что «бывает»?
— Всякое бывает.
Верн убрал руку со стены. Ладонь была в серой пыли.
Он пошёл внутрь. Площадь была на месте, рынок был на месте: та же женщина с корзинами, тот же торговец, тот же колокол на кронштейне. Верн нашёл глазами мальчишку — тот сидел на камне и грыз яблоко, гуся при нём не было.
Он подошёл к торговцу.
— Вчерашний день помнишь? — спросил он. — Ты репу продавал этой женщине.
— Ну продаю, — сказал торговец. — И что?
— Сколько раз за день?
— Да ты чего? — Торговец усмехнулся, но не зло. — Иди, мил человек, я работаю.
Верн обернулся. На него никто не смотрел. Не пятились, не провожали глазами, не замолкали. Он стоял посреди живой площади, и его тут не было.
В ратуше за столом сидел тот же человек в кафтане.
— Архив, — сказал Верн.
Человек поднял брови.
— Какой архив?
— За тем столом. — Верн ткнул пальцем. — Ты мне грамоты показывал. Купчие. Про межи.
— Купчие есть, — согласился человек. — А вы, простите, кто?
Верн стоял и смотрел на него. Потом положил карту на стол, развернул, придержал ладонью.
— Вот твой город. Семьдесят два двора. Я у тебя вчера спрашивал, сколько дворов. Ты сказал — семьдесят два.
Человек наклонился над картой. Рассматривал долго, внимательно, как рассматривают чужую работу: хорошо ли сделано, правильно ли.
— Аккуратно, — сказал он. — У нас столько и есть.
— Это не «аккуратно». Это с тебя снято.
— Ну, — человек развёл руками. — Значит, снято хорошо.
Он был искренен. Вот что было хуже всего: он не запирался, не хитрил, он просто не понимал, чего от него хотят. Верну показали его собственный дом и спросили, помнит ли он его. Он помнил дом. Он не помнил Верна.
— Дай лист, — сказал Верн.
Ему дали.
Он обмакнул перо и быстро, зло, без засечек, начал чертить снова: стена, арка, площадь, улицы. Перо шло легко. Стена вышла сразу, арка тоже, кольцо над воротами тоже.
А внутри стены осталось пусто.
Он перевернул лист и начал сызнова, теперь уже просто по памяти, не глядя на исходную карту. Площадь. Колодец. Третья улица направо. Спуск у рынка, где стоят два двора, которых с улицы не видно.
Площадь вышла. Колодец вышел. Улица направо дошла до половины — и перо снова пошло сухо, оставив на бумаге только царапину.
Верн посмотрел на кончик пера: чернила были, перо целое. Он обмакнул ещё раз и провёл линию дальше, сам, без карты, — линия вышла, но пустая: улица была, а домов по ней не было. Он попробовал ещё раз, нажал сильнее, процарапал бумагу.
Домов не было.
Он отложил перо.
— Дай мне ещё лист, — сказал он ровно. — И чернил.
— Сколько нужно?
— Все.
Он сидел в ратуше до темноты. Человек в кафтане не мешал, только принёс свечу и ушёл куда-то по своим делам; на столе осталась горка чистых листов.
Верн делал так: сначала чертил стену, потом ворота, потом площадь. Потом останавливался, брал карту, смотрел на неё долго, до рези в глазах, и возвращался к листу.
Площадь держалась. Колодец держался, если думать о нём сразу после площади. Улица направо держалась, пока он помнил привратника на скамье и его нож со стружкой. Стоило отвлечься — задуматься, посчитать, вспомнить, что скоро ночь, — и перо скребло по бумаге вхолостую: чернила на пере были, а линии не оставалось.
К третьему листу он понял главное. Дело было не в чернилах и не в свете. Дело было в том, что он помнил. Пока он помнил площадь, площадь ложилась на бумагу. Пока помнил женщину с корзинами — ложился рынок. Стоило потерять из виду хоть одну улицу — и перо вело пустоту.
Он отложил перо и посмотрел на свои руки. Пальцы в чернилах, бумага измята, свеча оплыла.
— Так, — сказал он вслух. — Значит, вот как.
Он сложил всё по порядку. Вчера утром он вошёл в ворота и увидел, что карта не врёт. Вчера днём сделал копию — и внутри стены осталась пустота. Вечером вышел за ворота — попутчик его не узнал, а лошадь назвал ничьей. Сегодня его не узнал город. Три раза за два дня, и каждый раз одинаково: пока он помнил — линии ложились на бумагу, стоило памяти дрогнуть — перо скребло вхолостую.
Не «город исчез». Стены стояли, камень был холодный, женщина ругалась из-за репы, мальчишка грыз яблоко. Ничего не исчезало и не собиралось исчезать. Просто снаружи, за перевалом, этого места больше не было ни для кого: ни в разговоре, ни в памяти, ни на бумаге. Дорога вела в пустое место, а те, кто по ней ехал, честно видели пустое место.
И жители ничего не заметят. Вот что было самое скверное. Они не почувствуют, как их вычеркнули, — будут так же считать дворы, спорить о межах, поднимать цену на муку. Для них ничего не изменится, кроме одного: снаружи не останется ни одного человека, который мог бы сказать про них «я там был».
Он вышел к воротам, когда стемнело. Привратник уже ушёл, скамья стояла пустая. За аркой была дорога — серая, пустая, до самой сосны на повороте.
Верн встал в проёме, взялся за холодный камень.
Один шаг — и он снаружи. Он уже был снаружи и знал, что там: дорога, воз с сеном, человек, который его не знает. Ещё дальше — развилка, тракт, города, где его помнят: заказчики, кредиторы, сестра в портовом квартале. Там его знают. Там всё в порядке.
Он сделал полшага и остановился.
Потому что за спиной была площадь. Женщина с корзинами, торговец, мальчишка без гуся, человек в кафтане, который не помнит ни одной даты. Семьдесят два двора. Колокол на кронштейне.
Если он уйдёт, к утру его здесь не будет — не только для привратника, для всех. А потом не будет и города: не в смысле стен, стены простоят ещё сто лет. Не будет места, о котором кто-то снаружи может сказать «я там был». Останется дорога, останутся дома, останутся люди, которые считают, что так всегда было, — и никто им не скажет, что было иначе.
Верн достал карту. Развернул её последний раз, придерживая от ветра, и посмотрел на бледное пятно вверху.
Название стёрли. Он не помнил его — и потому не мог вписать обратно. Может быть, оно проступит само. Может быть, нет.
— Ладно, — сказал он карте. — Пока я помню — ты есть.
И убрал её за пазуху.
Потом повернулся спиной к дороге и шагнул обратно под арку.
Камень под ногами был тот же. Пахло дымом и мокрой пылью. Где-то за стеной стукнуло ведро, и женщина сказала: «Так и я говорю».
Верн прошёл до ратуши, поднялся на крыльцо и сел на ступеньку. Колокол висел над дверью, зелёный, старый, с кольцом для языка.
До рассвета было далеко. Он достал чистый лист, положил на колено, обмакнул перо о край чернильницы и начал.
Сначала стена. Потом ворота. Потом кольцо для фонаря.
Потом — площадь.