К полуночи свеча осталась в палец, а итог сошёлся. Ровно. Без единого гроша в остатке.
Бруни такому не поверил.
Он пересчитал приход с начала, обошёл стол, вернулся и пересчитал расход. Цифры стояли как на смотру — ни одной кривой. Тогда он прошёл по последним строкам ещё раз. Просто привычка, от которой к сорока годам уже не избавляются. И на второй странице расхода нашёл лишнюю.
Почерк был ровный, конторский. В конторе у Бруни все писали одним почерком — так, что по букве не скажешь, кто вёл строку: он сам, старший счетовод или последний мальчишка на побегушках.
«Возвращено: переплата по закладной. Тихон Верес — четыре гроша».
Бруни откинулся на табурет. Табурет под ним скрипнул: он был гном не из тощих, и табурет это помнил.
Утром в девять ждали казённого ревизора, и к утру в книге не должно было быть ни одной лишней строки. Ни одной. Даже самой малой.
Бруни встал, взял лампу и пошёл в архив — в соседнюю комнату, где в стеллажах, как птицы на жёрдочках, сидели связки первичных бумаг. Нашёл Вереса. Тихон Верес, торговец скобяным товаром, вторая лавка от угла. В деле лежала закладная на дом, и пошлины по ней были уплачены до последнего гроша, ровно и без переплаты. Ни возврата, ни тем более четырёх грошей никто Вересу не назначал.
Бруни закрыл дело и постоял над ним ещё немного. Потом вернулся в кабинет.
Значит, Ондрей.
Ондрей служил у него третий месяц, был сыном двоюродной сестры и вёл себя так, будто родство заменяет арифметику. Он путал дебет с кредитом, называл проценты «процентами» во множественном числе и один раз вычел гривну из гривны, получив ноль, но не тот. За такие вещи Бруни увольнял сразу.
Он сел, взял перо, обмакнул. Перо было хорошее — гусиное, обрезанное под его руку, не слишком острое, чтобы не рвать бумагу, и не слишком мягкое, чтобы не мазать. Он провёл по лишней строке одну черту.
Черта не осталась.
Он провёл вторую, нажимая. Перо скользнуло по бумаге, оставив светлый след, будто по вощёной. Бруни нажал ещё. След высох и растаял. Строка лежала на месте, целая и чистая, а по бумаге в том месте не было ни вмятины, ни царапины.
Он отложил перо и взял нож для бумаг. Кончик ножа прошёл по строке — ничего. Бумага не поддалась, будто под чернилами лежало что-то глаже камня. Бруни поскрёб ногтем. Ноготь соскользнул.
И тогда он увидел, как цифра «четыре» в строке чуть подалась в сторону.
Не так, как подаётся чернильная клякса под пальцем. Она переставила себя. Четвёрка медленно сдвинулась влево — на ширину ногтя, не больше — и встала ровно. Рядом сама собой дописалась недостающая палочка. Строка стала ещё аккуратнее, чем была.
От разворота пахнуло не чернилами. Железом и пылью, как от старой монеты, которую долго держали в кулаке.
Бруни не отшатнулся. Гномы не отшатываются — они сначала считают. Поэтому он сделал то, что сделал бы на его месте любой счетовод: перелистал книгу и стал искать, где ещё.
Он нашёл ещё три. На странице пошлин одна цифра перебралась через запятую и стала меньше. В графе убытков пропала строка, которую он сам вписал утром, — про лопнувший мельничный постав, — и на её месте появилась другая, короче и дешевле. А на развороте закладных, там, где лежало дело вдовы Гурды, — дом на Мокрой, соломенная крыша, четверо детей, — двенадцать с гривны сами собой перечёркивались и уступали место пятёрке.
Пятёрка вылезла на свет медленно, будто под чернилами прошла тяжёлая волна. Бруни смотрел, как она усаживается в строке, разглаживает края и наконец застывает окончательно.
Он знал эту закладную. Вдова пришла к нему зимой, привела младшего за руку и просила отсрочки. Он отсрочку дал — по правилам, на полгода, — а проценты оставил как были. Правила есть правила.
И вот правило кто-то взял и исправил.
Бруни встал.
Сперва он решил, что это порча. Порча на книгу — бывает: мелкие колдуны подрабатывают, сводят счета у конкурентов, гасят долги у врагов. Но порча курочит, а не считает. Порча рвёт страницы и жжёт углы. А здесь всё было на месте, только правильнее. Каждая исправленная строка сходилась с соседними, и общий итог — он машинально сложил в уме — итог выходил ровный. Аккуратный. Такой, какого Бруни не видел ни разу в жизни.
Его книги проверяли. Не воровали. Не жгли. Проверяли.
И, значит, кто-то считал, что в них есть ошибки.
Он захлопнул гроссбух.
Книга была старая — в кожаной обложке, с медными застёжками, корешок в ладонь толщиной. Бруни положил на неё обе руки, всем весом. Кожа была холодной.
Застёжки не щёлкнули.
Он нажал сильнее. Ничего. Медные язычки не сходились, будто в замке сидело что-то лишнее и не давало им закрыться. Он придавил обложку локтем, потянулся за воском — запечатать. Воск был мягкий, фитиль на лампе рядом.
И под локтем у него страницы перелистнулись.
Не хлопком, не ветром — свеча горела ровно, окно было затворено. Просто под ладонью бумага пошла, будто книгу листал кто-то маленький и очень уверенный в своём праве. Бруни отнял руки. Разворот лежал открытым на той самой странице, которую он никогда не писал и которая всегда оставалась у него пустой, — «Списания предстоящие».
Он всегда оставлял её на случай, если придётся переписать долг или закрыть счёт задним числом. За всё время на ней не появилось ни строки.
Теперь на ней была строка. Одна.
Бруни поднёс лампу ближе и прочёл.
«Списано: казённая ревизия. Девятое число, девять утра. За счёт: Бруни Штифт, старший счётчик Дома Медного Ключа».
Чернила были сухие. Совершенно сухие — как будто строку вписали ещё до того, как он сел за стол.
Бруни поставил лампу и некоторое время просто сидел.
За окном по улице прошёл ночной сторож, стукнул колотушкой раз, другой и ушёл дальше. Свеча оплыла ещё на палец. В конторе было тихо, как всегда к полуночи.
Он посмотрел на стоявшее рядом перо. Перо лежало на подставке, чистое, и чернильница была отодвинута в сторону — он сам её отодвинул, когда взял воск.
А прямо под строкой, аккуратно, как в любой конторской книге, был отчерчен пустой прямоугольник. Место для подписи.
Подпись ждала.