В понедельник Громов нарисовал тринадцать.
Я уже не удивлялся самому числу. Удивлял почерк. Громов рисовал не цифры, а именно код — так, как пишут на конверте: аккуратно, с нажимом, с коротким хвостом у единицы. Ровный штрих человека, который знает, зачем нажимает ручку.
Он протянул мне лист через стол, и я взял его почти машинально.
— Что здесь? — спросил я.
— Тринадцать.
— Я вижу, что тринадцать. Почему тринадцать?
Он посмотрел на меня и промолчал. Так смотрят на людей, которые задают вопрос не на том языке.
— Ладно. — Я положил лист к себе. — Иди.
Громов встал, дошёл до двери, обернулся.
— Пётр Львович.
— Да?
— Вы у меня уже третий раз это спрашиваете.
Дверь закрылась. Я сидел и слушал, как его шаги уходят по коридору. Потом посмотрел на лист.
В прошлый вторник у меня на столе лежало ещё семь рисунков. В среду — четыре. Сегодня я открыл картонную папку и разложил их по датам.
Тринадцать. Тринадцать. Тринадцать. Тринадцать. У кого-то повёрнутое, у кого-то вверх ногами, у одного — в круге. У Веры Павловны — нарисовано дважды, второе мелкое, в углу. У Абрамяна — на обороте, карандашом. Старик вообще почти не говорит с марта, а тут вывел цифру с нажимом и подчеркнул, как будто ему важно, чтобы я заметил.
Я проработал здесь шестнадцать лет. Я видел, как пациенты рисуют лица, дома, воду, покойников, чёрные квадраты, кровати, окна. Один товарищ полгода рисовал только стулья. Стул — это понятно. Стул — это место, где сидят, и, значит, кто-то сидит. С тринадцатью было сложнее.
Я собрал карты.
Восемь человек. Трое — шизофреники, двое — с эндогенной депрессией, один — органический психоз, один — в ремиссии после попытки, один — тот, у кого я до сих пор не мог честно назвать диагноз. И все восемь за последние три недели выводили на бумаге одно и то же число. До этого — ничего похожего. Я проверил записи за год. Пусто. За полгода до этого — пусто. Первое тринадцать появилось девятнадцатого, у Абрамяна.
Девятнадцатого я дежурил. Я помню это дежурство — помню, что вёл приём до полуночи и что у меня после смены болела голова. Больше не помню ничего. Но это не повод.
Я закрыл папку и пошёл к Лене.
Лена сидела на посту и что-то дощёлкивала в карточках. Вечер был поздний, смена почти закончилась, коридор за её спиной был пустой, свет горел через одну лампу.
— Лена, — сказал я. — Ты в курсе, что почти все в отделении рисуют тринадцать?
Она не подняла головы.
— В смысле рисуют?
— В прямом. Выводят число на бумаге. Восемь человек.
— Ага.
— «Ага» — это что?
Она отложила ручку.
— Пётр Львович, вам бы отдохнуть. Завтра с утра разберёмся.
Я стоял над ней и смотрел, как она говорит — ровно, мягко, как говорят с теми, у кого вот-вот сорвётся голос. Только со мной так не надо было говорить. Это была моя клиника, мой этаж, мои пациенты и её смена.
— Лена.
— Мне на приёмку идти, — сказала она. — Правда, давайте завтра.
Она встала и пошла. Я смотрел ей в спину и понимал: она ответила. Только не на тот вопрос, который я задал. Я спросил «почему тринадцать», а она ответила на «что с вами». Это разные вопросы.
Я вернулся в кабинет. Абрамяна на вечерний разговор привели в семь, как обычно, и я про это не забыл. Я сел напротив него. Вёл его я — значит, имел право на разговор.
— Абрамян, — сказал я. — Вот.
Я положил перед ним два листа. На одном было нарисовано тринадцать. На другом — двенадцать. Я нарисовал их сам, ровно, ручкой, обе цифры похоже, чтобы ни одна не выделялась.
— Покажите, где здесь что.
Он посмотрел на листы. Долго. Аккуратно, как смотрят на меню в незнакомом городе.
Потом поднял глаза.
— Пётр Львович, — сказал он тихо. — У вас пуговица.
— Что?
— Пуговица. Вторая сверху. Расстёгнута.
Я автоматически посмотрел вниз, на халат. Пуговица была расстёгнута. Я застегнул.
— Абрамян. Цифры.
— Какие цифры?
— Вот эти. На листах.
Он снова посмотрел на бумагу, вежливо, без интереса, и вернул мне взгляд.
— Я не вижу здесь цифр, Пётр Львович. Я вижу вас.
Я забрал листы. В коридоре я остановился и зачем-то посмотрел на свою руку, которой держал бумагу. Рука не дрожала. Это почему-то показалось важным.
Он ответил на тринадцать, но не так, как я ожидал. Он не различал цифр. Он различал меня. Значит, аномалия была не в больных.
Я вернулся в кабинет и открыл папку заново. Начал с самого старого рисунка, с Абрамяна, от девятнадцатого. Перевернул.
На обороте был карандаш, тонкий, чуть стёртый. Я не разглядел сразу, потому что смотрел на лицевую сторону.
Те же тринадцать. Но не как рисунок — а как запись. Ровно, с нажимом, тем почерком, которым пишут не картинку, а номер на замке. Ниже — одно короткое слово, почти стёртое: «вход».
Я сел, включил настольную лампу и переписал всё в блокнот.
Это была не картинка. Это был код.
Я смотрел на него минуту, потом встал.
Кодовый замок на служебной двери я знал. Но у меня не было причины вводить чужие цифры. И всё-таки я вышел в коридор, дошёл до поста, пока смена не видела, набрал тринадцать и потянул ручку.
Дверь открылась.
За ней была та же самая лестница, что и всегда. Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Я постоял на пороге, послушал тишину и закрыл дверь. Пальцы держали ручку крепче, чем нужно.
Тогда я пошёл к медицинской комнате.
На двери медотсека висел такой же замок. Я ввёл тринадцать.
Не подошло. Замок коротко пискнул и погас.
Я ввёл ещё раз. Тот же писк. Я стоял в тёмном коридоре и слышал, как ночная смена где-то за углом катит тележку. Мне вдруг стало холодно, хотя отопление здесь никогда не выключали.
Я вернулся в кабинет и сел за компьютер. Точнее — попытался. Компьютер был выключен. Я не помню, чтобы я его выключал. Экран был чёрный, а на корпусе мигала одна кнопка, зелёная. Я нажал её.
Система поднялась не сразу. Первое, что она запросила, — вход.
Я ввёл свою фамилию. Дату рождения. Пароль я знал, я его не менял.
Система подумала и ответила: идентификатор не найден.
Я ввёл снова. Аккуратно, по буквам. Идентификатор не найден.
Тогда я ввёл из блокнота тринадцать.
Система открылась.
Первое окно — журнал доступа. Я искал там себя. Искал строку «Веретенников П. Л., врач». Я не нашёл её. Я вообще не нашёл там ни одного врача. Там были номера. Три, пять, восемь, одиннадцать, двенадцать.
И тринадцать.
Я открыл карточку. Двенадцать строк, коротко, как табель. Дата поступления. Диагноз, зашифрованный латинской аббревиатурой. Лечащий номер — не фамилия, а номер. Номер палаты: 13.
Я смотрел на экран и ждал, что сейчас появится что-то ещё — что система спросит, кто я, что где-то откроется подпись, что это чья-то чужая карта.
Ничего не появилось. Только карточка и номер. И фамилия в верхней строке, моя, набранная не как у врача, а как у пациента.
Я закрыл окно. Открыл снова. Тот же номер.
Я встал. В кабинете стало слишком тихо. Я слышал, как работает холодильник в ординаторской — этот звук я знал шесть лет и раньше не замечал никогда. И ещё слышал, как в конце коридора открылась и закрылась дверь, не моя.
В коридоре горели те же лампы через одну.
Я дошёл до палаты тринадцать. Дверь была открыта. Внутри темно. На кровати — сложенный халат. Не мой рабочий. Другой — больничный, серый, с завязками на спине.
Я вошёл.
И дверь за мной закрылась.
Не захлопнулась — закрылась ровно, спокойно, как закрывают дверь, когда за ней кто-то стоит. Замок щёлкнул мягко, будто извиняясь. Я обернулся, взялся за ручку и потянул. Ручка повернулась до конца, но дверь не пошла. Я потянул сильнее. Ещё раз. Плечом.
Я стоял у двери, смотрел на свои пальцы на ручке и дышал ровно, потому что не мог позволить себе дышать иначе. Под дверью, в узкой полосе света, показалась тень. Кто-то стоял с той стороны.
Я стукнул по двери ладонью.
— Эй! Откройте.
Никто не ответил. Тень не сдвинулась.
— Лена? Это Веретенников. Откройте дверь.
Тишина. Тень всё ещё не двигалась.
Я отошёл на два шага и увидел зеркало — старое, с облупленным углом, вделанное в стену палаты, как раз напротив кровати. Я в него и раньше не смотрел.
Свет падал так, что в стекле было видно меня всего. Тёмные волосы. Уставшее лицо. Всё то же. И только одно не совпадало: я стоял в белом врачебном халате, а из-под него — снизу, на груди, там, где полы не сходились до конца, — выглядывал серый больничный край. Как у человека, который надел чужую одежду поверх своей и надеялся, что никто не заметит.
Я стоял и смотрел на этот край. Он не исчезал.
Тень за дверью наконец шевельнулась. По коридору пошли шаги — двое, неспешно, ровно, как ходят туда, где всё уже давно решено.
Я отступил от зеркала. Потом обернулся к двери и сказал — громко, спокойно, тем самым голосом, которым шестнадцать лет говорил с пациентами:
— Я врач.
Никто не ответил. Только шаги приблизились к двери и остановились прямо напротив.
Я стоял в палате тринадцать, в чужом халате под своим, и держался за ручку двери, которая открывалась только снаружи.