Круг он замкнул, когда за окнами стемнело. Последняя линия мела легла от северной розетки к южной — ровно, без разрыва.
Магистр Дорн отступил на шаг и вытер пальцы о полу кафтана.
Девять ночей он чертил. Четыре месяца считал. Всё это время он знал, что скажет, когда закончит.
Он прошёл по кругу, заглядывая в розетки. Янтарь — ровным слоем, соль не осыпалась, серебро в двух местах примялось, но не порвалось. Проволоку он поправил ногтем.
За спиной скрипнула дверь.
— Ваше высочество, — сказал Дорн, не оборачиваясь.
Он узнал её по шагам. И по тому, как пригнулись свечи у северной стены, — будто по залу прошёл сквозняк.
— Можете не кланяться, — сказала принцесса. — Вы заняты.
Она прошла мимо, к трону, и остановилась, не сев. Тёмное платье, узкие рукава, ни одного украшения. Левую руку она держала у бедра, чуть отведя в сторону, как держат руку, когда кисть немеет. Потом села — не на трон, а на приступок у его подножия, боком, будто ей было всё равно, как это выглядит.
— Доложите, — сказала она.
Дорн вытер руки ещё раз, хотя они уже были сухие.
— Круг замкнут. Снимать можно сегодня. — Он сделал паузу, которую готовил четыре месяца. — Ритуал займёт до утренней стражи. Порча уйдёт полностью. Я проверял на трёх носителях, все трое живы, двое здоровы, третий умер от старости. — Он понял, что сказал лишнее, и добавил: — Не от ритуала.
— Я знаю, от чего он умер. — Она смотрела не на круг, а на свои руки. — Это был конюх Мельш. Ему было семьдесят девять.
Дорн замолчал. Он и правда не знал имени.
— Хорошо, — сказала она. — Чем вы за это заплатили?
— Простите?
— Вы не первый, кто приходит ко мне с готовым ритуалом. Первые двое просили денег. Третий — должность. Четвёртый хотел мою руку. — Она подняла голову. — Вы пришли с кругом, у вас нет ни счёта, ни просьбы. Значит, вы уже получили плату раньше. От кого?
Свечи у северной стены опять пригнулись. Дорн впервые за девять ночей почувствовал, что стоит не в своём зале.
— На весеннем совете, — сказал он, — я поклялся, что найду способ. При свидетелях. Канцлер, маршал, шесть мастеров.
— И отцу.
— И его величеству.
— Он вам ответил?
Дорн помнил ответ слово в слово, потому что повторял его себе всю дорогу сюда, как молитву.
— Он сказал: «Найдёшь — скажешь мне первому, а не ей».
Принцесса кивнула. Медленно, будто он наконец произнёс правильную цифру в длинном счёте.
— Значит, вы всё-таки пришли ко мне первой. — Она перевела взгляд на круг. — Это уже лучше, чем я ждала.
— Ваше высочество, — Дорн шагнул вперёд, — я не понимаю. Вы больны. Я видел отклик, когда входил: метка тянется к кругу, как рука к огню. Это не то, с чем живут. Это то, с чем умирают, и обычно недолго.
— Три года, — сказала она.
— Что — три года?
— Столько я с этим живу. — Она подняла левую руку и повернула кисть ладонью вверх. Под кожей, от запястья к локтю, прошла бледная полоса — не свет, а будто кто-то провёл изнутри горячим пальцем. — Недолго, вы сказали?
Дорн смотрел на её руку и чувствовал, как у него холодеет затылок. Не от вида метки. От того, с какой будничностью она это показывала — как показывают занозу.
— Я могу это снять, — сказал он тише. — Сегодня.
— Оставьте всё как есть.
Он не сразу понял.
— Ваше высочество, я, кажется, плохо объяснил. Это не заклинание, которое можно отложить. Я разберу круг, и через месяц его не собрать: янтарь портится, соль уходит. Второй раз я приду к вам не через четыре месяца, а через два года. Если приду.
— Я слышала.
— Тогда почему?
— Потому что вы не спросили, что именно вы снимаете.
Она поднялась с приступка и пошла по кругу — медленно, не задевая линий, будто по краю проруби. Дорн поймал себя на том, что следит за её шагами, как за своей работой: ровно, без разрыва.
— Магистр. — Она остановилась напротив северной розетки. — Вы знаете, что находится за восточным перевалом?
— Аскер, — сказал он. — Земли баронов Аскера. Там сейчас неспокойно, но границы держат три крепости и перевал.
— Границы держат не крепости. — Она наступила носком на линию и отступила. — Крепости держат дороги. Перевал держит вот это.
Дорн посмотрел на её руку.
— Метка?
— Печать. — Она сказала это без нажима, как называют вещь её именем. — Когда она цела, через перевал не проходит никто. Ни человек, ни обоз, ни письмо. Не потому, что я их останавливаю, — я туда не хожу. Просто у них с той стороны нет дороги. Её нет, пока я держу.
— Это... — Дорн искал слово и не нашёл. — Это не описано ни в одном из трактатов, которые я читал.
— Естественно. Трактаты писали люди, которые не носили.
Дорн открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. В зале стало очень слышно, как потрескивает фитиль.
— Кто ещё знает?
— Отец. Канцлер. — Она подумала. — Маршал знает половину. Он думает, что перевал держится святыней, а не мной; так ему проще.
— А народ?
— Народ думает, что меня прокляли за гордость. — Впервые за вечер в её голосе появилось что-то похожее на удовольствие. — Это, представьте, всех устраивает. Проповедники получают тему для проповедей, двор — тему для вздохов, Аскер — тему для нот.
— Для нот?
— Через месяц мне прислали письмо. — Она вернулась к приступку. — Не через перевал, ясное дело, южным путём, с оказией. Писали, что скорбят о моей доле и молятся о моём исцелении. Очень тепло. С постскриптумом: не будет ли двор столь любезен прислать лекаря, который подтвердит, что дело безнадёжно. Им нужна бумага, магистр. Бумага, что принцесса неизлечима и перевал закрыт навсегда. Тогда они смогут объяснить своим баронам, почему третий год нет торговли.
— А если бумаги не будет?
— Тогда они решат, что перевал заперт не судьбой, а нами. И придут проверять.
Дорн сел на холодный пол у края круга. Колени у него были уже не те, чтобы стоять так долго.
— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Допустим, я поверил. Но, ваше высочество, — он поднял на неё глаза, — я обязан проверить. Не из недоверия. Я не могу отменить работу на основании слов, даже ваших.
— Проверяйте.
— Это требует прогона.
— Знаю.
— Вхолостую, без снятия. Метка отзовётся. — Он вытер ладони о кафтан. — Может быть больно.
— Не может быть, — сказала принцесса. — Будет. Начинайте.
Он начал.
Первое слово он произнёс обычно, как на ученическом экзамене, — и ничего не случилось. Второе отозвалось в янтаре глухим звоном. На третьем свечи у северной стены погасли все разом, не по одной, и дальняя половина зала утонула в темноте — остались только луна в окнах да тонкая полоса под кожей её руки.
Дорн говорил дальше. Круг тянул — мягко, как течение под ногами: каждое следующее слово давалось легче предыдущего, и после десятого остановиться он бы уже не смог. Он это знал. И всё равно шёл дальше, потому что ему нужен был отклик, а не половина отклика.
На седьмом слове тяжёлый камень в стене за троном — тот, с вырезанным гербом, — потускнел, как потускнело бы стекло, если дохнуть на него. По кромке герба поползла тонкая трещина.
А за окном замолчали ночные птицы. Не сразу — они обрывались одна за другой, будто кто-то снимал их с веток.
Принцесса не вскрикнула. Она опустилась на приступок, взялась правой рукой за левое предплечье и стала дышать — коротко, ровно, считая, как считают до ста, чтобы не сорваться.
Дорн оборвал слово на половине — пока ещё мог.
— Хватит, — сказал он.
— Вы не закончили.
— Хватит!
Тишина. Камень в стене стоял потускневший, трещина шла через герб наискось.
Дорн подошёл к камню. Смешал на ладони щепоть янтарной крошки с солью, добавил мела, прижал к трещине и провёл пальцем — сверху вниз, потом поперёк. Смесь схватилась коркой — грубо, поверх, лишь бы не пошло дальше. Свет под гербом дрогнул и выровнялся. Трещина осталась, но дальше не шла.
Дверь распахнулась без стука. Капитан Кессель влетел так, что шпора задела порог, — молодой, красный, с непокрытой головой.
— Ваше высочество, — выдохнул он, — восточный маяк погас.
Дорн посмотрел на принцессу. Она не отвела глаз от камня.
— Когда? — спросила она.
— Только что. Стража на стене говорит — как свечку задуло. И на тракте... — Кессель запнулся, увидел круг, побледнел. — На тракте туман поднялся с низин. Такого не бывает в это время.
— Бывает, — сказала принцесса. — Капитан, закройте дверь и встаньте у неё. Никого не впускать. И не пускать никого выйти.
— Но маяк...
— Маяк зажгут.
Она сказала это так, что Кессель вытянулся, шагнул за порог и притворил дверь с той стороны. Дорн слышал, как он остался стоять за ней — там, откуда слышно каждое слово.
Принцесса подняла глаза.
— Ну?
Дорн смотрел на заплату в гербе.
— Я снимал порчу с лошадей, — сказал он наконец. — С колодцев. Один раз — с младенца. Всё это время я думал, что вы замок, который заперли снаружи, и мне осталось только подобрать ключ. — Он провёл пальцем по мелу, стирая половину линии. — А вы не замок. Вы — засов. И я почти выдернул его ночью, никого не спросив.
— Почти, — согласилась она. — Это важно.
— Сколько вы это держите?
— Три года, два месяца… — она глянула на окно. — И одиннадцать дней.
— И сколько вы не спите?
Она не ответила.
— Ваше высочество.
— Достаточно, чтобы перестать считать. — Она отпустила руку. Полоса под кожей медленно погасла, но не исчезла. — Сядьте, магистр. Вы сейчас упадёте, и мне придётся объяснять капитану, почему в тронном зале лежит мой колдун.
Он сел.
— Заплата продержится до весны, — сказал он. — Потом камень придётся менять, иначе он не удержит. Я могу...
— Вы можете сказать двору, что проклятие неизлечимо.
— Я могу сказать двору правду.
— Правду скажете мне. — Она наклонилась вперёд. — Магистр, слушайте внимательно, потому что второй раз я объяснять не буду. Правда — это то, что перевал закрыт мной. Через час об этом будет знать Кессель, потому что он слышал. К утру — его десяток. Через неделю — весь гарнизон, а через месяц Аскер пришлёт не ноту, а людей, и спросит у баронов, почему их сыновья третий год сидят без соли. Тогда им уже не понадобится бумага. Им понадобится лекарь, который подтвердит, что я не ведьма, а мученица, — и тогда они потребуют меня выдать. Как святыню. Под охрану. Насовсем.
Дорн молчал.
— А ложь, — продолжала она, — ложь держит всех на месте. Народ молится, двор вздыхает, Аскер пишет ноты и ждёт бумагу. Бумага будет. Бумага — это вы.
— Я не могу подписать того, чего не понимаю до конца, — сказал он. — И не могу поклясться, что неизлечимо, если сам только что держал в руках способ.
— Значит, не клянитесь. — Она встала. — Скажите проще. Скажите, что снимать нельзя. Это будет правда.
Он подумал о весеннем совете. О шести мастерах, которые смотрели, как он клянётся. О короле, который знал и молчал — и отправил его собирать круг, точно зная, чем это кончится. Вот это было хуже всего: его не обманывали в одиночку. Его использовали как проверку. Если колдун справится — значит, и правда можно снять, и тогда короне придётся решать вслух. Если не справится — тоже хорошо: лишний свидетель, что проклятие необоримо.
— Ваш отец знал, что я приду к вам первой, — сказал Дорн. — Он на это и рассчитывал.
— Он на многое рассчитывает, — сказала принцесса. — Он в отъезде с инспекцией, на перевалах, второй месяц.
— Второй месяц?!
— Дороги размыло, — сказала она ровно. — Пишет каждую неделю. Очень аккуратно.
Дорн закрыл глаза. Круг лежал вокруг него, целый, готовый, — и был теперь не спасением, а уликой.
— Я согласен, — сказал он.
— На что именно?
— На слово. Скажу, что снимать нельзя. — Он открыл глаза. — Но с двумя условиями, и без них я лучше пойду на площадь и буду говорить сам.
Принцесса ждала.
— Первое. Я остаюсь при вас. Не как колдун, который ищет исцеление, — как тот, кто держит ваш камень. Заплата не вечна, а мне нужно понять, чем её шить по-настоящему.
— Второе?
— Вы позволите мне искать замену. Не мне — засову. Я не стану снимать метку. Я стану искать, чем её заменить, чтобы вы когда-нибудь смогли лечь и проспать сутки. — Он вытер лоб. — Вы скажете мне, чего это стоит. Всё, до последнего. Я не буду работать вслепую второй раз.
Принцесса долго молчала. За дверью переступил с ноги на ногу капитан.
— Хорошо, — сказала она. — Слово от вас я приму завтра, при дворе, в полдень. Не раньше: я хочу, чтобы сегодняшнюю ночь во дворце объясняли погасшим маяком, а не моим колдуном.
— А трещина?
— Трещину вы зашьёте как следует, — она прошла к двери и остановилась, взявшись за ручку. — И ещё одно, магистр. Про капитана.
— Он слышал.
— Он слышал половину и уже испугался. — Она не обернулась. — Скажете ему то же, что и всем. Что маяк — случайность, а проклятие — воля судьбы.
— Он не поверит.
— Поверит, если вы объясните это как специалист, — сказала принцесса. — А потом придёт ко мне и спросит, правда ли, что я умру. И я скажу ему, что мне не страшно. И он пойдёт проверять караул и полночи будет смотреть на восток.
Она открыла дверь.
Кессель стоял в проёме, прямой, как древко, и делал вид, что смотрит поверх её плеча в коридор.
— Капитан, — сказала принцесса. — Магистр ночует в зале. Пошлите кого-нибудь за его ящиком и за водой. Пусть принесут два одеяла. И найдите мне ведро мела: он извёл весь.
— Слушаюсь. — Кессель не двинулся. — Ваше высочество... маяк.
— Маяк зажгут к утру, капитан. — Она вышла в коридор, и голос её ещё донёсся из-за двери: — И пришлите ко мне писца. К утру мне нужно письмо в Аскер.
Дорн остался один посреди круга.
Сначала он занялся камнем. Ножом выковырял ночную корку, вычистил трещину до самого дна, выдул каменную пыль. Потом растёр в ступке янтарь, смешал с солью и мелом, развёл водой до густоты смолы и набил трещину слой за слоем — три слоя, каждый до липкости, прежде чем класть следующий. Свет под гербом перестал дрожать и пошёл ровнее, чем до ритуала. До весны, как он и сказал. Дольше эта заплата не проживёт.
Потом он опустился на колени, взял скребок и начал стирать меловые линии — с севера, где их было меньше всего жаль. Янтарь он ссыпал в мешочек, соль — в другой. Серебро придётся снять аккуратно: проволока ещё послужит.
За окном, где-то очень далеко, за перевалом, вставал туман. А над восточной стеной разгорелся огонь маяка — слабый, но ровный.
В зале было тихо, и камень в стене тускло светился — ровно настолько, чтобы под гербом, в трещине, было видно тонкую полоску света, будто кто-то зажёг за камнем свечу.
Дорн потрогал заплату пальцем, потом достал из ящика чистый лист и начал писать: «Соль — треть, янтарь — четверть, камень за троном не трогать до весны...»
От первой строки он остановился и посмотрел на дверь.
Письмо в Аскер. Она сказала — писца.
Что именно она продиктует, Дорн не знал. Но придворных писцов знал достаточно, чтобы предположить: письмо в Аскер уйдёт в трёх списках, и один рано или поздно всплывёт в канцелярии канцлера. Догадка была невесёлая, и проверять её он не собирался — по крайней мере, этой ночью.
Он придвинул свечу ближе и стал писать дальше.