На четвёртую ночь корабль сместился.
Сначала Виктор решил, что у него устали глаза. Четыре дня вглядываться в чёрную громаду, висящую над центром города, — от любого замучаешься. Он протёр лицо ладонями, перечитал данные. Цифры упрямо не желали совпадать со вчерашними. Он прогнал проверку ещё раз. Потом ещё.
Корабль и правда висел ниже.
— Так, — сказал Виктор в тишину купола. — Допустим.
Допустить получалось плохо. За четыре дня корабли — их было девять, по одному над каждым крупным городом, — не сделали ни одного движения, которое можно было бы объяснить. Они не отвечали на запросы, не глушили связь, не спускали лучей и не открывали люков. Просто висели и молчали. Как будто ждали чего-то.
— Чего именно? — спросил Виктор у монитора.
Монитор, разумеется, не ответил.
Стажёр Илья возник в проёме с двумя кружками чая. Он спал в подсобке на раскладушке с того самого часа, как у человечества кончились версии и началось его, Ильи, дежурство.
— Что там? — спросил он, зевая.
— Сместился. На девять километров к югу, высота меньше на четыреста метров.
Илья присвистнул и чуть не пролил чай.
— В смысле? Он же вообще не двигался.
— Вот именно. Первое движение за четыре дня. И, заметь, прямо над нами.
— А что нам делать?
— Понятия не имею, — честно сказал Виктор.
Илья посмотрел на него так, как смотрят стажёры на людей, у которых действительно нет ответа, — с тайной надеждой, что это шутка. Потом перевёл взгляд на корабль, видимый в прорези купола, и надежда в его глазах немного потухла.
— Может, ещё раз передать стандартный пакет? — предложил он.
— Илья.
— Ну а что?
— Мы передавали стандартный пакет четырежды. Четыре. Раза. — Виктор загнул пальцы по одному на каждую попытку. — Радио. Лазер. Световое кодирование. Математический язык, помнишь ту группу учёных с телевидения? Они очень старались. Итог прежний — тишина.
— А вдруг им не нравится сам пакет?
— Похоже, им не нравится всё. Или они не замечают ничего. — Виктор снял очки, протёр стёкла краем рубашки и повертел их перед собой. — Я уже начинаю думать, что мы для них как муравьи. Ну вот скажи, если бы над твоим муравейником завис чей-то сапог, что бы ты ему передал? «Внимание, мы тут живём»? Он же не поймёт. У него другие категории.
— А если он ждёт, чтобы муравей сам что-то сделал? — спросил Илья.
Виктор замер с очками в руке.
— Что?
— Ну, мало ли. Мы всё время пытаемся до них докричаться. А что, если нужно не кричать, а показать?
— Показать что?
— Ну... что мы тут. — Илья пожал плечами. — Я не знаю. Что мы сами по себе. Что мы не боимся. Типа того.
Виктор долго смотрел на стажёра, потом надел очки, повернулся к столу и начал разбирать бумаги, чтобы найти журнал наблюдений. Журнал был ему нужен, потому что нужно было хоть что-то делать руками, потому что Илья только что сказал вслух то, о чём Виктор за четыре дня так и не решился подумать до конца.
Стол был завален: распечатки, каталоги, чей-то забытый термос, толстая тетрадь. Он сгрёб всё в одну кучу, и из-под каталога двойных звёзд выскользнул лист бумаги.
Виктор поднял его и забыл, зачем искал журнал.
Самолётик. Крылья — слишком широкие, как у утки. Сверху солнце с лучами, нарисованными в разные стороны, будто ему лень было делать их одинаковыми. Снизу каракулями: «Дяде, который смотрит на звёзды».
В прошлом году племянник влез в его стол, пока никто не видел, и спрятал рисунок среди отчётов. Виктор нашёл его через неделю, посмеялся и оставил. Просто так. На память. Мальчишка тогда спросил, не скучно ли дяде смотреть на небо. Виктор ответил, что неба много, и на всех хватает. Ответ его, похоже, не убедил, поэтому через месяц рисунок повторился с пояснением на обороте: «А если там кто-то есть, покажи ему». Оборот, кстати, был пуст. Объяснение Виктор тогда не перечитал.
Захотелось поставить чай. Или выйти на улицу. Или сделать и то и другое, лишь бы не оставаться наедине с тем, что он сейчас собирался сделать.
— Илья, — сказал Виктор не своим голосом. — А скажи-ка мне... Направленный маяк ещё настроен на тот крайний корабль?
— Ну да. Никто же не отключал.
— А сканер в хорошем состоянии?
— Допустим. — Илья смотрел на него с подозрением. — А что вы задумали?
Виктор положил рисунок на стекло сканера. Потом забрал. Потом положил снова и накрыл крышкой.
— Слушай, это глупо, — объявил он, обращаясь скорее к себе, чем к Илье. — Это очень глупо. Взрослый человек, двадцать лет в обсерватории, отправляет инопланетянам картинку из детского сада.
— Рисунок? — переспросил Илья.
— Рисунок. Племянника. Прошлогодний. — Виктор поправил очки, потом снял их, потом надел опять. — Мы перепробовали всё, что у нас есть: частоты, коды, математику. У них, возможно, вообще нет понятия «сигнал». Они молчат. А это... это не сигнал. Это не просьба и не угроза. Это просто то, что у нас есть общего. Все так рисуют. В детстве. Люди.
Илья молчал.
— Ну скажи что-нибудь, — попросил Виктор.
— А вы уверены, что это хорошая идея?
— Абсолютно не уверен.
— Тогда отправим.
— Ты должен был сказать, что я сошёл с ума.
— Вы и сошли. Но это первая идея за четыре дня, после которой вы перестали злиться. Значит, в ней что-то есть.
Виктор посмотрел на стажёра с новым уважением и нажал «сканировать». Изображение получилось честным: неровный самолётик, кривое солнце, линии, которые вылезли за края листа. Он наложил одну строку текста, набранную без единого технического символа, — короткую и простую, чтобы в ней не осталось ничего, кроме человеческого. И отправил. Направленный луч ушёл к чёрному корпусу, который висел прямо над обсерваторией.
Тишина стала другой. Она была не пустой, как раньше, а натянутой, как струна, которую кто-то взял и сжал в кулаке.
Виктор считал секунды. Дошло. Прочитали. Не прочитали. Это глупо, это вообще никому не нужно, и он сейчас выглядит как мальчишка, запустивший бумажный самолётик с крыши в грозу.
Корабль вспыхнул.
Не ярко, не как взрыв — просто по корпусу прошла короткая волна света, от края до края, так что на миг стали видны все его очертания, впадины, стыки, которых обычно не разглядеть на чёрном фоне. Вспышка погасла так же быстро, как началась.
Илья издал звук, похожий то ли на «ах», то ли на всхлип.
— Это он? — спросил он шёпотом. — Это нам?
— Не знаю, — сказал Виктор. — Понятия не имею.
Но он уже смотрел не на экран, а вверх, туда, где громада, четыре дня висевшая камнем, медленно поднималась, отдаляясь от города. Она уходила не в сторону и не прочь — просто выше, выше, в тёмное небо, к которому и без того принадлежала.
И впервые за четыре дня небо над городом не давило.
Виктор постоял ещё минуту, глядя на удаляющийся корабль. Потом сел за стол, вытащил чистый лист бумаги и начал писать отчёт о самовольной передаче. Написать придётся рано или поздно, это он понимал. Но сначала ему хотелось ещё немного посидеть в тишине, рядом с рисунком, который всё ещё лежал на стекле сканера, — и посмотреть вверх.