Шлюз открылся с третьего раза. Игнат не стал помогать механизму — пусть работает сам, как умеет. Внутренняя дверь пошла тяжело, но пошла. За ней горел свет.
Он включил фонарь. Фонарь оказался не нужен. Лампы в коридоре светили ровно, без мигания, по потолку тянулись кабели в пластиковой оплётке, нигде не перебитые. Краска на переборке местами вздулась, но не облупилась.
Тимур за его спиной сказал:
— Воздух пригодный. Кислород двадцать один, углекислый — следы. Токсинов нет, фон чистый. Биоиндикатор молчит.
— Точно?
— Точно. Можешь дышать.
Игнат расстегнул замок и снял шлем. По протоколу после этого полагалось дождаться полного биосканирования — пятнадцать минут формальностей, которые на живом борту не стоят ничего, а на таком не стоят и подавно. Он не стал ждать. Воздух был тёплый, чуть затхлый, как в квартире, которую давно не проветривали. Ни гари, ни запаха горелой изоляции. Ничего, что полагалось чувствовать на корабле, который восемьдесят лет дрейфует в вакууме.
— Ты уверен, что это тот борт? — спросил Тимур.
— По номеру — тот.
— Тогда почему тут всё работает?
Игнат не ответил. На табло у переборки шла надпись — стандартный шрифт со старой отбивкой букв, которую он видел только в архивах. «БОРТ 47». Пассажирский. Рейс…
Дальше он читать не стал. Дальше нужно было идти.
Коридор тянулся метров на тридцать. Двери по бокам были закрыты, но не заварены. За одной слышался ровный гул — работал насос или вентилятор. Игнат остановился, приложил руку к переборке. Металл был прохладный, но не ледяной.
— Это не дрейфующий хлам, — сказал Тимур. — Тут что-то живое.
— Люди, — сказал Игнат.
— Я не про людей.
Они пошли дальше. За поворотом коридор расширился, и Игнат увидел дверь с надписью «Пассажирский салон». Дверь была приоткрыта. Из щели падал свет.
Он толкнул дверь.
Салон был большой, с рядами кресел, часть которых сдвинули к стенам. На полу лежали матрасы, одеяла, несколько пластиковых контейнеров. Пахло потом, едой и чем-то лекарственным. Люди — он насчитал сначала семь, потом десять, потом сбился — сидели и стояли. Кто-то обернулся на звук.
Молодая женщина в серой куртке поднялась с места:
— Наконец-то. Вы вовремя.
Игнат остановился. Слова были обычные. Слишком обычные.
— Кто здесь старший? — спросил он.
— Я, — сказал мужчина лет пятидесяти, с седой щетиной. — Пётр Ильич, старший смены. У нас двадцать два человека, трое раненых. Один тяжёлый.
— Сколько вы здесь?
— Со вчерашнего дня. Как рвануло.
Игнат посмотрел на Тимура. Тимур смотрел на приборы.
— Что значит — со вчерашнего? — спросил Игнат.
— Авария была вчера, — сказал Пётр Ильич. — Вечером. Мы шли по маршруту, был хлопок, потом…
— Подождите. — Игнат поднял руку. — Какой сегодня день?
Мужчина назвал дату.
Игнат молчал. Он знал эту дату. Это был день, когда этот борт не вышел на связь. Восемьдесят лет назад.
— Что? — сказал Пётр Ильич. — Что не так?
— Сегодня другое число, — сказал Игнат. — И год другой.
Он назвал. В салоне стало тихо. Потом женщина в серой куртке сказала:
— Это шутка?
— Нет.
— Вы с ума сошли, — сказал Пётр Ильич. — Мы вчера сели, вчера рвануло. Вон, журнал. Вон, часы. Хотите — смотрите.
Он махнул рукой в сторону стены. Там висели бортовые часы — механические, с круглым циферблатом. Стрелки показывали без десяти шесть. Дата на табло под часами совпадала с той, что назвал Пётр Ильич.
Игнат подошёл. Часы шли. Секундная стрелка дёргалась ровно, раз в секунду. Он открыл крышку соседнего щитка — там был бортовой регистратор. Индикатор мигал зелёным. Запись шла.
— Тимур, — сказал он. — Глянь.
Тимур подключил свой планшет. Через минуту сказал:
— Записи за последние сутки. До этого — пусто. Как будто…
— Как будто что?
— Как будто они вчера начали.
Игнат закрыл глаза на секунду. Открыл. В салоне по-прежнему сидели люди. Раненый на матрасе у стены дышал тяжело, с хрипом. Молодая женщина в серой куртке держала в руках пластиковую бутылку с водой. Всё было настоящее.
— По протоколу мы должны остановиться, — сказал Тимур тихо. — Карантин. Неопознанная аномалия.
— Я знаю.
— И что?
— Тут люди.
— Тут непонятно что.
Игнат посмотрел на него.
— Люди, — сказал он.
Тимур не стал спорить.
Игнат думал про протокол недолго. По протоколу он должен был отойти к шлюзу, доложить на базу и ждать. Шлем — вот он, в руке. Это он уже нарушил сам, десять минут назад, сознательно. Дальше полагалось подать флаг аномалии, и тогда буксир отвели бы от борта, стыковку расчленили, а сам буксир сел бы на изоляцию в трёх километрах. Совет по карантину заседал бы над формулировкой «неопознанный биологический фактор», пока двадцать два человека и один тяжёлый тянули бы время в салоне. Он знал эту арифметику. Арифметика была не в пользу выживших.
Он пошёл к выходу из салона и остановился в проёме.
— Сначала эвакуация, — сказал он. — Всех. Тяжёлого в первую очередь. Оружие, инструмент, что там у вас есть, — оставить. Ничего с корабля не берём.
— Как эвакуация? — спросил Пётр Ильич. — А что с кораблём?
— Корабль останется здесь.
— Почему?
Игнат не ответил. Ответ был бы длинным, а людям он был не нужен. Карантинную команду он вызовет сам, но позже. Когда все будут на буксире. Тогда пусть решают.
Он взялся за переборку у самого края проёма, собираясь идти по коридору к шлюзу, — и остановился. Женщина в серой куртке смотрела на него. Не как остальные — не с надеждой и не с испугом. Спокойно.
— Игнат Сергеевич, — сказала она.
Он замер. Рука так и осталась на переборке.
В салоне никто не шевельнулся. Тимур что-то говорил в гарнитуру, но Игнат не слышал.
— Что вы сказали?
— Игнат Сергеевич, — повторила женщина. — Вам не нужно вызывать базу. Они всё равно не поверят.
— Откуда вы знаете моё имя?
Женщина не ответила. Она отвела взгляд и посмотрела на раненого. Как будто сказала что-то обычное. Как будто назвала имя врача, которого ждала.
— Тимур, — сказал Игнат.
— Что?
— Эвакуацию отставить. Иди к шлюзу. Жди меня там.
— А ты?
— Поговорю.
— С кем?
Игнат не ответил.
Тимур помедлил. Потом пошёл. Его шаги стихли в коридоре.
Игнат остался в проёме пассажирского салона. Все смотрели на него. Все, кроме женщины в серой куртке.
Он отнял руку от переборки. Ничего не сказал.