Кнопка девятого этажа щёлкнула и ушла в панель.
Он стоял в кабине, держась за поручень, и думал о завтрашнем совещании. Совещание было в девять, доклад он не доделал, а батарея на телефоне села до красной полоски ещё в цеху.
Кроме него в лифте ехал мужчина — в серой куртке, с пакетом. Мужчина вошёл следом на первом и всю дорогу молчал. Пакет был из магазина за углом, того, что закрывается в девять. Из пакета торчал хлеб.
Он отметил это машинально. Привычка смотреть на детали, а не на суть, осталась с тех лет, когда он работал с приборами: сначала показания, потом выводы.
Лифт поехал.
Табло отсчитывало этажи. Четвёртый, пятый, шестой. На восьмом он подумал, что кофе дома кончился. На девятом кабина не остановилась.
Он поднял голову. Табло показывало десять.
«Опять», — подумал он без всякого чувства. Лифт в этом доме глючил и раньше, обычно по холодам. Приезжали из обслуживающей, щёлкали по реле, уезжали. Один раз он сам стоял рядом и объяснял ремонтнику, где стоит шкаф автоматики, — тот искал его в подвале.
Он нажал девятку снова. Кнопка загорелась. Табло сменилось на одиннадцать.
Он нажал ещё раз, уже с усилием, как будто это могло что-то изменить. Двенадцать.
И тогда он пересчитал кнопки.
Вёл пальцем сверху вниз, вслух не считал. Первая, вторая, третья. Он жил здесь пять лет и знал планировку как свои схемы: двенадцать этажей, четыре квартиры на площадке, сорок восемь квартир, лестница в торце, мусоропровод между третьей и четвёртой дверью.
Кнопок было двенадцать.
Лифт шёл вверх.
Табло мигнуло и показало тринадцать.
Он не успел ничего подумать. Кабина качнулась и встала — так же мягко, как всегда на его этаже.
Двери разъехались.
Коридор был не его.
Не в том смысле, что чужой. В том, что такого коридора здесь не могло быть. У них на каждой площадке — четыре двери и лестница в торце, а дальше стена соседнего стояка, восемь метров, и всё. Здесь коридор уходил вбок, длинный, с двумя ответвлениями, и в глубине горела лампа.
Свет был обычный. Жёлтый, подъездный, ничем не хуже и не лучше их. Пахло пылью. Может, сухой штукатуркой.
Он стоял и держал руку на панели. Под пальцем была кнопка открывания дверей — он сам не заметил, как её нажал.
Мужчина в серой куртке сделал шаг.
— Мужчина, — сказал он.
Тот не обернулся. Поправил пакет на сгибе локтя и пошёл.
— Вы… — он запнулся, потому что не знал, как это сказать. — Это не ваш этаж. Здесь этажа нет.
Мужчина ответ
Мужчина ответил, не поворачивая головы — уже из коридора:
— Да, спасибо.
И свернул в левое ответвление. Шаги были обычные. Не быстрые, не медленные. Так ходят у себя дома, когда знают, что свет в прихожей придётся включить левой рукой, а правой придержать пакет.
Он мог сделать шаг. Один шаг — и он был бы там.
Он не сделал.
Двери поехали обратно. Руку он успел убрать. Створки сомкнулись мягко.
Табло отсчитывало вниз. Двенадцать. Одиннадцать.
Девять.
Кабина остановилась. Двери открылись. Своя площадка. Четыре двери. Четвёртая — его. Он достал ключ, повернул, толкнул. Свет в прихожей включил не глядя. Снял куртку.
Как он лёг, не помнил.
Утром он вышел с мусором и остановился у почтовых ящиков.
Не потому, что ему туда было нужно. Просто стоял и смотрел.
На третьем ящике в верхнем ряду не было наклейки с фамилией. Не сорвана, не заклеена другой — просто чистое место, светлее поцарапанного металла вокруг, и клей под пальцем ещё липкий, будто бумажку сняли недавно и аккуратно.
Он не помнил, чья там была фамилия. Хотя на этот ряд смотрел каждый день все пять лет.
Он не знал, где живёт тот мужчина. Не знал, как его зовут. Не знал, на каком этаже он садится в лифт и на каком обычно выходит. За пять лет он видел его, может, три раза — мельком, как видят соседей: кивнул, разошлись. Один раз тот придержал ему дверь подъезда, когда он тащил из машины коробки. Сказал что-то вроде «давайте помогу», но коробку не взял — просто держал дверь. Имени он тогда не спросил.
Спросить было нечего. Спросить было не у кого.
Тогда он пошёл к женщине с пятого. Она выгуливала собаку в одно и то же время, зимой и летом, и знала в доме всех.
— Извините. — Он подошёл. — Вы не знаете мужчину? Лет пятидесяти, серое пальто… — Он поправился: — Куртка. Серая куртка. С пакетом обычно.
Женщина смотрела на него ровно.
— В нашем подъезде?
— В нашем.
— Я всех знаю, — сказала она. — Нет такого.
— Он вчера вышел на этаже, которого нет.
Она поджала губы. Собака потянула поводок, женщина не отпустила.
— Ты во сколько вчера пришёл?
— В половине двенадцатого.
— Ну вот. — Она дёрнула поводок, и собака нехотя пошла. — Меньше работать надо. У тебя лицо серое.
— При чём тут лицо.
— А при том.
Она ушла. Он постоял ещё немного и вернулся в подъезд.
Лифт был на месте. Он нажал вызов, двери открылись, внутри никого. Панель — двенадцать кнопок, все подписаны, девятка чуть стёрта, как всегда. Он нажал девятку и поехал наверх — просто чтобы посмотреть.
Кабина шла ровно. Второй, третий, четвёртый. На девятом остановилась так же мягко, как всегда. Двери открылись. Своя площадка, четыре двери, лестница в торце. Никакого коридора.
Он постоял, подержал двери, потом нажал первый. Лифт спустил его вни
з без единой заминки и выпустил в обычный тамбур.
Магазин за углом открывался в восемь.
Он зашёл туда перед сменой, хотя дома был хлеб. Вчерашний, начатый, лежал в хлебнице.
— Батон, — сказал он.
Продавщица кивнула и достала с полки батон в прозрачной упаковке. За стеклом лежали такие же — кирпичиком, круглые, с отрубями. Он смотрел на них и вдруг понял, что не помнит, какой был у того мужчины. Только то, что хлеб. Из пакета торчал хлеб, и это всё, что осталось у него в памяти от человека, который пять минут ехал с ним в лифте и вышел на этаже, которого нет.
Не имя. Не лицо. Хлеб.
— Вы в девять закрываетесь? — спросил он.
— В девять.
Он и так знал. Пакет того мужчины был отсюда, больше неоткуда.
— Вчера вечером, — сказал он, — мужчина в серой куртке не заходил? Часов в десять, в одиннадцать.
— В одиннадцать мы закрыты, — сказала продавщица.
— Я знаю.
Она смотрела на него без раздражения, но и без интереса.
— Много кто заходит, — сказала она. — В куртках, без курток.
Он заплатил картой. Приложил, дождался писка, взял чек и сунул в карман куртки — туда, где лежал вчерашний.
И нащупал там два.
Он вынул оба. Сегодняшний — ещё тёплый, мятый с краю. Вчерашний — из тех, что сами собой забываются в кармане.
Вчерашний был из этого магазина. Батон. Время — 23:14.
Он перечитал. Магазин закрывается в девять. Вчера в половине двенадцатого он был в лифте, потом дома. В магазин он не заходил. По крайней мере, так он помнил.
Он вернулся к кассе и показал чек.
— Вчера, — сказал он и ткнул пальцем в оттиск времени. — Здесь видно.
Продавщица взяла бумажку, посмотрела на неё, потом на него.
— Не может быть, — сказала она. — Я в девять закрываю. В девять ноль пять уже на улице.
— А чек есть.
— Значит, часы сбились. — Она вернула бумажку. — Бывает.
Он вышел. Мимо шли люди. Кто-то с собакой, кто-то с пакетом из соседнего магазина, кто-то с телефоном у уха. Обычное утро обычного города. Скорее всего, ни один из этих людей не знал, что ночью лифт в двенадцатиэтажном доме остановился на тринадцатом и оттуда кто-то вышел.
Он знал. И у него был чек.
Дома он вынул батон из пакета. В хлебнице лежал начатый — тот, что он видел утром и считал вчерашним. Он взял его, потрогал срез большим пальцем. Хлеб был свежий. Мягкий, как сегодняшний.
Он положил новый батон рядом со старым. В хлебнице стало тесно: два батона на одного человека.
И один из них он купил вчера. Сам того не помня. Как тот мужчина держал в руках пакет из магазина, который в тот час был уже закрыт, — так и у него теперь в кармане лежал чек на батон, которого не должно было быть.
Он закрыл дверцу и только тогда понял, что не помнит, как вчера заходил в магазин. Который закрыт с девяти. И как в 23:14 получал чек. И что вообще делал между тем, как поднялся домой, и тем, как лёг.