Полдень висел над деревней, как раскалённая сковорода. Эрно перехватил мешок поудобнее и ещё раз посмотрел на дорогу, по которой пришёл. Пыль. Потрескавшаяся земля. Колодец на площади, у которого с утра толпились женщины — воды там оставалось на дне, мутной, с привкусом железа, но пить можно. Его поле было дальше всех, у самого леса, и там землю уже схватило жёсткой коркой.
Он постучал. Дверь открылась сразу, будто Мастер стоял за ней и ждал. Собственно, он и ждал. В деревне говорили, что Мастер принимает только в полдень и что опоздавшим не открывает. Эрно не опоздал.
Мастер выглядел как обычный человек, который давно не помнил, сколько ему лет. Ни бороды до пояса, ни звёзд на хламиде, ни кривого носа с бородавкой. Обычное лицо, обычная одежда, только посох у двери был тёмный, рассохшийся, весь в желобках — как будто его много лет держали в руках.
— Здравствуй, Эрно, — сказал Мастер. — Заходи.
Откуда он знал имя, Эрно спрашивать не стал. В таких делах не спрашивают.
В доме было прохладно и сумрачно. На столе стояла глиняная чашка с водой — единственное пятно влаги на много вёрст вокруг. Мастер сел, не предложив сесть гостю. Мешок Эрно опустил на пол. Золото звякнуло глухо и тяжело.
— Я по поводу дождя, — сказал Эрно. — У меня поле. Пшеница встала, колос пустой. Ещё неделя — и всё сгорит. У меня жена, дочь. Помоги.
Мастер не взглянул на мешок. Он смотрел на Эрно, и взгляд у него был спокойный, без жалости и без насмешки.
— Золото мне не нужно, — сказал он. — Прошлой весной приходили торговцы, предлагали серебро и две меры пшеницы. Я не взял.
Эрно кашлянул.
— Так ты возьми всё, что есть. Я отдам. Дом отдам, скот, землю. Если урожай пропадёт — всё равно ничего не останется.
— Земля тебе дороже жизни, — тихо сказал Мастер. — Я её не возьму.
— Тогда что?
Мастер взял чашку, покрутил в пальцах, поставил на место. Вода в ней даже не качнулась.
— Дождь — не товар. Не золото и не пшеница. Он часть моей силы. Когда я даю его земле, я отдаю кусок себя. Даром не даётся ничего, Эрно. Даже у неба есть свой долг, и платит оно не монетой.
Эрно ждал. Мастер помолчал.
— Мне нужен день. Самый счастливый день твоей жизни.
— Всё? — Эрно не поверил. — Это же не плата, это подарок. Бери хоть два.
Мастер не улыбнулся.
— Ты не понял. Я не возьму его, Эрно. Я заберу. Он был твой — станет мой. Ты будешь знать, что день был. Но не вспомнишь, какой он был.
У Эрно пересохло в горле сильнее, чем от жары.
— Это как? Зачем тебе чужой день?
— Затем, что он тёплый. У меня таких нет. — Мастер посмотрел на свои руки, лежавшие на столе, и на мгновение в его лице мелькнуло что-то человеческое. Потом оно снова стало ровным. — Ты не заметишь, как это сделаю. Будешь жить как жил. Только в одном месте станет пусто. Тёплое пятно. Будто долго смотрел на солнце, а теперь оно ушло.
Эрно облизнул губы.
— А если я откажусь?
— Пшеница погибнет через шесть дней. Ты это знаешь лучше меня.
За окном заскрипела ручка колодца. Эрно увидел, как по дороге к Мастеру идёт соседка Варка — худая, злая, с ребёнком на руках. Ребёнок плакал тонко, без сил, и это был какой-то совсем неправильный плач. Варка несла к Мастеру последнее — пусть и сказали, что Мастер не берёт золотом, может, хоть упросит.
Эрно вспомнил свою дочь Лиссу. Девять лет. Лёгкая, как воробей, с вечно сбитыми коленками. Она бежала к нему через двор, когда он возвращался с поля, и что-то в груди у него делалось тёплым и большим. Он подумал: а что, если он забудет это? Забудет, как она бежит?
Но пшеница погибнет через шесть дней.
— Хорошо, — сказал Эрно. — Согласен.
Мастер кивнул, будто другого ответа и не ждал. Поднялся, взял посох.
— Иди во двор. Встань посередине.
Двор был выжженный, глиняный, в трещинах. Эрно встал, куда сказали. Мастер встал напротив, воткнул посох в землю. Тот сидел в глине, как в ножнах. Мастер положил на навершие ладони и закрыл глаза.
Сначала ничего не происходило. Потом посох загудел — низко, в землю, так что у Эрно заныли зубы. По желобкам побежал свет, не яркий, а какой-то мутный, — и из навершия поднялся чёрный туман. Он не пугал. Он просто стоял столбом, выше крыши, и в нём что-то двигалось, как тени в воде.
Мастер не шевелился. Эрно не видел его лица. Он слышал только, как гудит посох, и всё это было не страшно, а странно — как будто земля под ногами вдохнула и задержала дыхание.
А потом туман сжался, втянулся в посох, и посох снова стал старым рассохшимся деревом. Мастер открыл глаза, пошатнулся, оперся на посох.
Всё.
Эрно посмотрел на небо. Оно было белым, выгоревшим, пустым. Ни облачка.
Он хотел спросить: «Всё?», но тут с неба упала первая капля. Потом вторая. Потом три, пять, — и небо прорвало.
Дождь обрушился на деревню разом, тёплый, крупный, хлёсткий. Эрно стоял под ним, подняв лицо, и смеялся. Соседи выбегали из домов, подставляя вёдра, ладони, миски, дети визжали, Варка подняла ребёнка к небу, и тот перестал плакать — смотрел на дождь огромными глазами. По дороге к Мастеру уже бежали другие, с пустыми вёдрами.
Эрно шёл домой мокрый насквозь, и от счастья у него было легко и пусто внутри, и на душе — как после тяжёлой работы, когда всё наконец-то сделано.
— Спасил! — закричала Мира с порога. Она бросилась к нему, обхватила мокрого, прижалась. — Дождь! Ты сделал! Я видела, как он пошёл!
— Сделал, — сказал Эрно, смеясь в её волосы. — Ещё как сделал.
Лисса выбежала под дождь, кружилась, ловила капли ртом, и платье липло к её тонким ногам, и Эрно смотрел на неё, и что-то в груди делалось тёплым и большим, и он поймал себя на мысли, что хочет запомнить это — до последней капли, до последнего смешка. А потом вспомнил про тёплое пятно и подумал: а ведь раньше, наверное, помнил ещё что-то такое же. И не знал — что.
Мира поставила на стол кашу. За окном шумел дождь, и это был лучший звук на свете. Эрно ел, глядя на жену, и думал, что всё наконец хорошо. Дождь шёл. Земля отходила. Поле будет жить.
— А что ты подарил Лиссе на день рождения? — спросила Мира, подкладывая ему хлеб.
Эрно поднял ложку, замер.
— Как — что? — Он посмотрел на неё. — Я… ну ты же знаешь.
Он хотел вспомнить. Он знал, что был день рождения. Конец весны. Лисса в новом платье. Он знал, что что-то ей подарил, — знал, как это бывает: подарок, радость, смех. Он помнил теплоту собственных ладоней, помнил Лиссу — её лицо, её голос. А дальше — пусто. Белое тёплое пятно, как будто долго смотрел на солнце, а потом солнце ушло.
— Я… — сказал Эрно и перестал жевать.
Мира подняла на него глаза. Какое-то мгновение она смотрела на него внимательно, не мигая. Потом отвела взгляд и сказала спокойно, буднично — как говорят о погоде:
— Лошадку. Деревянную. Ты сам вырезал, всю зиму по вечерам. Она у неё под подушкой.
— Точно, — сказал Эрно. — Лошадку. Я помню.
Он не помнил. Он смотрел на ложку и знал, что это правда: сосна, зима, нож. Знал так, как знают чужие рассказы, — словами Миры, её голосом. Но то, как из дерева выходила лошадиная морда, как пахла стружка, как Лисса открыла подарок, — этого не было. Вместо этого было тёплое пятно, гладкое, как обкатанный камешек.
— Пап, а завтра дождь будет? — спросила Лисса от двери. Она стояла с лошадкой в руке — маленькой, светлой, вырезанной из сосны. Эрно смотрел на лошадку и не мог вспомнить, как держал нож, как водил им по дереву.
— Будет, — сказал он. — Спи.
Она убежала. Мира смотрела на него, и он видел, как она смотрит. Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ, но глаза у неё были другие.
Ночью дождь стучал по крыше, ровный, живой, и это был хороший звук. Эрно стоял у окна и думал о поле. О пшенице. О том, как напоит землю вода. Всё будет хорошо.
Потом он перевёл взгляд на стол и увидел лошадку. Лисса оставила её, убегая спать. Деревянная, светлая, с вырезанной гривой, — обычная детская игрушка. Он взял её в руки. Тёплая. Гладкая.
Эрно стоял в тёмной кухне, держал лошадку, и понимал, что не помнит, как она появилась. Знает, что вырезал, — Мира сказала, и он ей верил. Помнит, что вес её — в ладони. Помнит, что Лисса смеялась. А самой лошадки не помнил. Как будто её вынули из него, и осталось место, ровное, тёплое, и оно никогда не зарастёт.
Он положил лошадку на стол, рядом с остывшей ложкой. Каша застыла, покрылась плёнкой. За окном всё шёл дождь, и земля пила, и урожай, может, будет спасён, и завтра деревня, наверное, будет праздновать, и его, может, назовут героем.
Эрно не боялся засухи. Он боялся, что если придёт снова — забудет, как дочь бежала к нему через двор.