Криминалист Селивёрстов работал без суеты, как человек, которому утренние трупы давно перестали портить настроение. Тихонов постоял у двери, дал ему закончить с общим планом, потом подошёл ближе.
Тело лежало между столом и стеной, головой к окну. Мужчина лет под семьдесят, сухой, в дорогом сером пиджаке, без галстука. Очки съехали на ковёр, одна дужка подвёрнута. Рана на левом виске, небольшая. Кровь на ковре, кровь на подбородке.
— Орудие? — спросил Тихонов.
— Рано. — Селивёрстов не обернулся. — Рана одна, аккуратная. Чем нанесли — после вскрытия.
— Следы?
— Не топтались. Дверь не ломали. — Селивёрстов вытер руки и взялся за фотоаппарат, чтобы снять стол.
Тихонов присел на корточки, посмотрел на руки убитого. Пальцы длинные, холёные, ногти подстрижены ровно. На левом безымянном — тонкое кольцо-печатка, почти без камня. Тихонов встал, обошёл кабинет по кругу, не касаясь ничего. Книжные шкафы от пола до потолка, всё в порядке, всё по местам. Над столом — фотография: тот же человек, много моложе, сидит над доской; на полке рядом тускло светятся кубки. Гроссмейстер. Фамилию Тихонов знал.
Письменный стол завален распечатками и блокнотами, ноутбук погашен, кружка с остывшим чаем. На подоконнике, в пыли, остался чистый прямоугольник; рядом стояли книги, прижатые другой книгой.
Доску он заметил не сразу. Её загораживала спинка кресла.
Он обошёл кресло и остановился.
Доска была расставлена. Начальную позицию он узнал бы с закрытыми глазами — её знает каждый, кто хоть раз садился за доску. И это была не начальная позиция. Но и на след живой партии не походило: в настоящей игре по расположению фигур видно, как шёл бой, где что разменялось, куда двинулись пешки. Здесь этого не читалось. Фигуры стояли так, будто их ставили по памяти, чужим голосом.
Он наклонился, опёрся ладонями на колени и начал читать, как читают чужой почерк.
Белые стояли вразнобой, но правдоподобно: король на e1, ладьи на d1 и h1, пешки f2 и g2 в прикрытии короля, конь на f3, пешка на e4. Белые выглядели так, будто их двигала живая рука. Пусть и не очень умелая, зато настоящая.
Чёрные — нет.
Сначала он увидел пешку. Чёрная пешка стояла на a1 — на первой линии, в самом углу. Тихонов задержал дыхание, потом отпустил. Пешка на первой линии. В обычной игре она туда попасть не может: пешка ходит вперёд, назад не умеет, а превращается она на восьмой линии, в другом конце доски. Значит, её поставили руками.
Он наклонил голову.
Вторая пешка стояла на h8. Тоже край, тоже невозможное поле. До восьмой линии пешка дойти может, но там она обязана превратиться — в ферзя, ладью, слона или коня. Пешкой она остаться не может. Ни при какой игре. Ферзь на h8 — ещё куда ни шло. Пешка — нет.
Он отступил на полшага и посмотрел на доску целиком, ещё раз.
Чёрного короля он до этого не трогал глазами. Тот лежал на боку, на поле e5, навершием к дальнему чёрному краю. Селивёрстов, наверное, принял бы его за упавшую фигуру — скатилась, когда труп задел столик. Но Тихонов уже видел, что доска не шелохнулась: пешки стояли ровно, ни одна фигура не съехала с клетки. Значит, короля положили.
Навершие смотрело точно вдоль линии e — через e6, e7, e8, за край доски. Тихонов сначала не поверил, потом повёл взглядом по этой прямой: через чёрные ряды, через край столика, дальше по ковру, между письменным столом и стеной. Ровно на конце этой прямой лежала голова убитого, левым виском вверх. Туда, где запеклась кровь.
Тихонов замер. Он стоял так, наверное, секунд десять, не больше, и всё это время в кабинете было слышно только, как Селивёрстов шуршит пакетами.
Потом он достал телефон и снял короля отдельно. И ещё раз — так, чтобы в кадр попали и фигура на боку, и тело за ней, вместе. Потом сфотографировал доску целиком, по флангам, мелкими кусками, чтобы читались клетки и соседние фигуры.
— Ты чего там? — Селивёрстов наконец обернулся, прищурился. — Это же не по нашей части. Мусор.
— Доска не мусор.
— Тихонов, я тебе как человек скажу: у меня двое суток без сна, а до этого был труп в бане. Скажи прямо, что тебе от неё нужно, и я её впишу в протокол и свезу вместе с остальным.
Тихонов защёлкал ещё раз, сбоку. Потом посмотрел на криминалиста спокойно, без нажима.
— Она стоит неправильно.
— То есть как неправильно?
— Вот так чёрные стоять не могут. — Он показал на угол. — Пешка на первой линии. Пешку туда ни один игрок не загонит. И эта, на восьмой. Тоже нет.
Селивёрстов подошёл, посмотрел без интереса, пожал плечами.
— Ну, поставил кто-то фигурки не так, как надо. Может, ребёнок играл. Может, сам дурак после вчерашнего. Это же не след удара. Не кровь. Не отпечаток. Ты мне предлагаешь доску в протокол вписать как орудие?
— Я тебе предлагаю её не трогать, пока я не сниму всё, что нужно.
— Да ради бога. — Селивёрстов отступил и поднял ладони. — Только потом объяснишь начальству, почему мы работаем вокруг игрушек.
— Объясню, — сказал Тихонов и опустился на корточки у столика, чтобы взять поле на уровне глаз.
Он не стал объяснять главного: того, что шахматы не прощают ошибок. И не в том смысле, что проиграешь, а в другом. В шахматах нельзя поставить фигуру, которой не было. Нельзя вернуть съеденную пешку назад, нельзя выкинуть коня из воздуха. Всё, что стоит на доске, стоит там по причине. Если причины нет — значит, кто-то врал. И этот кто-то трогал доску руками после того, как партия кончилась или не начиналась вовсе.
Убийца не просто оставил вещь. Он оставил вещь, которая лжёт ровно настолько, чтобы её заметил тот, кто умеет считать.
Тихонов выпрямился, вытер ладонь о штанину — не от грязи, просто привычка. Играл он когда-то, давно, всерьёз, а потом бросил так, что и доска перестала попадаться на глаза. Никто из нынешних коллег об этом не знал. И сейчас было не время рассказывать.
Он обошёл столик ещё раз и остановился напротив короля.