Он пришёл к озеру засветло, но пока продирался через ельник, стемнело. Не сразу — сначала потянуло сыростью, потом замолчали птицы, а потом лес просто кончился, и под ногами захлюпало.
Заводь лежала в низине, чёрная и гладкая, будто кто-то вылил в яму ведро дёгтя. Ни ряби, ни комаров над водой, ни лягушек. Тихо так, что слышно собственную кровь в ушах.
Он остановился на берегу, перевёл дыхание. Достал из кармана тряпицу, развернул — горсть крупной соли, ржаная корка, медная монета. Бабка когда-то показывала. Не учила — просто делала, а он подглядывал из-за печки, запоминал. Тогда казалось глупостью. Сейчас вот пригодилось.
Бросил соль в воду. Корку положил у кромки, на мокрую глину. Монету зажал в кулаке.
— Хозяин воды, — сказал негромко, и собственный голос показался ему чужим. — Я пришёл с делом. Слышишь — ответь.
Ничего.
Вода стояла мёртвая. Ни звука, ни движения. Он подождал. Комар наконец нашёл его в темноте, тонко зазвенел у виска. Хоть что-то живое.
Он уже решил, что бабка была обычной деревенской дурой, и её обряд — такая же ерунда, как заговор от зубной боли, когда по воде прошла рябь. Без ветра. Без причины. Мелкая, частая, будто дрожит стекло.
Монета в кулаке стала холодной.
Он не бросил её. Стиснул крепче и выпрямился.
— Слышу, — сказал кто-то.
Голос шёл ниоткуда. Не из воды, не из леса, не изнутри головы — просто был, как бывает запах: повсюду сразу. Ровный, без пола, без возраста. Как если бы тростник научился говорить и ему было всё равно, о чём.
— Я пришёл просить, — сказал он.
— Знаю.
— Можешь исполнить?
— Могу.
Коротко. Без торга, без условий, без театра. Он ждал другого. Ждал, что придётся уговаривать, объяснять, может быть, врать. А тут — «могу», и всё.
— Какая цена? — спросил он, потому что бесплатного не бывает. Это он знал твёрдо. Даже бабка говорила: «Задаром только ветер дует, и тот деревья ломает».
Тишина.
Долгая. Такая долгая, что он успел подумать — может, дух ушёл. Может, передумал. Может, это вообще ему почудилось: стресс, темнота, нервы.
Потом воздух похолодел.
Не весь — полосой, от воды к нему, как будто кто-то открыл дверь в зимнюю комнату.
— Назови имя того, кого любишь больше всех.
Он не сразу понял.
— В смысле — назови?
— Произнеси. Вслух. Я заберу его из твоей памяти. Ты забудешь этого человека. Навсегда. Лицо, голос, имя, всё, что было между вами. Как если бы его не существовало. Это и есть цена.
Он стоял и смотрел на воду. Вода смотрела на него — ровная, терпеливая.
— Нет.
Сказал сразу, не думая, как отдёргивают руку от горячего.
— Нет. Бери что хочешь другое. Годы жизни, здоровье, деньги. Хочешь — буду служить. Хоть десять лет, хоть двадцать. Но это — нет.
Он ждал, что дух начнёт давить, угрожать, торговаться. Но голос ответил так же ровно, без единой тени раздражения:
— Тогда уходи.
И всё.
Ни угрозы, ни обиды, ни попытки уговорить. Уходи — и точка. Желание не исполнится, беда останется, и он вернётся домой с тем, с чем пришёл. С тем, от чего бежал сюда, через лес, через болота, через страх, которого стыдился.
Он стоял на берегу и слушал тишину.
Потом вспомнил. Не то чтобы забывал — оно всё время было рядом, в груди, под рёбрами, тяжёлое и горячее. Но сейчас накатило разом: зачем пришёл, от чего, что будет, если вернётся ни с чем. И с кем будет.
— Подожди, — сказал он тихо.
Вода слушала.
— Если я назову… он не пострадает? Тот человек. С ним ничего не случится?
— Ничего. Он будет жить как жил. Будет помнить тебя, звать, искать. Только ты его не вспомнишь. Для тебя его не станет.
— Но он-то будет в порядке?
— Да.
Он опустил голову. Монета в ладони нагрелась от его тепла и снова остыла, как будто металл дышал.
— Ладно, — сказал он.
Голос не переспросил. Не уточнил, уверен ли он. Не дал времени передумать. Зачем? Он уже решил.
Он открыл рот и произнёс имя.
Оно вышло легко — всего несколько слогов, привычных, как собственное дыхание. Он произносил его тысячи раз, утром, вечером, шёпотом, криком через двор, сквозь смех, сквозь ссору, сквозь стиснутые зубы.
А потом имя кончилось.
Он стоял и не мог вспомнить, что только что сказал. Губы ещё хранили движение, язык помнил форму звука, но звук был пустой. Как слово на чужом языке — рот знает, голова нет.
Что-то вынули из него. Не больно — просто взяли и убрали, как вынимают ящик из комода. На месте ящика осталась дыра, но она уже затягивалась чем-то мягким и ровным, похожим на вату.
— Готово, — сказал голос, и в этот раз ему послышалось что-то человеческое. Не радость, не торжество. Скорее усталость.
По воде прошла одна тяжёлая волна, качнула тростник, лизнула берег и ушла. Монета выпала из разжавшейся ладони, беззвучно утонула в грязи.
Он почувствовал, что стало легче.
Не сразу понял, в чём дело. Стоял, смотрел на озеро, дышал. Воздух был обычный, летний, с запахом хвои и тины. Ночь тёплая. Хорошо, в общем-то.
Только вот зачем он здесь?
Он огляделся. Лес, берег, чёрная вода. Комар зудит. Ноги мокрые — видно, по болоту шёл. Далеко забрался, однако. И ради чего?
Ржаная корка лежала у воды, размокшая, бессмысленная. Он посмотрел на неё и не узнал. Хлеб как хлеб. Кто-то обронил, наверное.
Что-то сжалось внутри — слабо, глухо, как отголосок боли в давно зажившей ране. Он прислушался к себе. Ничего конкретного. Просто ощущение, что чего-то не хватает. Чего-то важного и большого, как будто из дома вынесли стену, а он вошёл и смотрит на пустое место и не может вспомнить, что там стояло.
Ну, мало ли. Устал. Забрёл невесть куда. Пора домой.
Он повернулся и пошёл обратно к лесу. Через три шага остановился, оглянулся на озеро. Вода стояла гладкая, тёмная, и ничего в ней не отражалось.
Он постоял ещё секунду.
Потом пожал плечами и ушёл.