Час уходил за четыреста, и Марк поднял до девятисот — не потому что хотел, а чтобы закончить.
Торги шли третий час. Всё, что стоило взять, уже разошлось по нишам, и над его коленями висела одна полоса света — узкая, ровная, как занавешенное окно. В ней плыли цифры.
«Фрагмент. 1 ч 00 мин 00 с. Формат — свидетель. Источник обезличен. Сохранность 98,4».
Свидетелей он не собирал. Свидетели — дорогая скука: час чужого отпуска, час чужой свадьбы, час чужого утра, где всё правильно и ничего не происходит. За такое платили или дураки, или те, кому по закону нельзя покупать персональное.
Но полтора года таких лотов не выставляли вообще.
Марк двадцать лет покупал вещи и научился определять цену по тому, как о ней молчат. Про этот час молчали все: ни описания, ни провенанса, ни намёка на содержимое. Только строка в реестре и цифра сохранности.
— Девятьсот, — сказал он в нишу.
Голос ушёл вверх, в пустоту купола. Оттуда ответило:
— Девятьсот двадцать.
— Тысяча сто.
Ответа не было. Полоса дрогнула, налилась белым, и над ней всплыло: «Лот ваш».
Удовольствия он не почувствовал. Так бывает, когда покупаешь не то, что любишь, а то, что нельзя не купить.
Через четверть часа в нише зажёгся второй контур, и в нём появилась женщина. Худая, в форме куратора направления, с тем ровным лицом, которое вырабатывается у людей, годами объясняющих клиентам правила.
— Марк Иртеньев? — уточнила она.
— Да.
— Ханна Клосс, куратор свидетельских форматов. Поздравляю с лотом. Формальности займут минуту. Вы ознакомлены с ограничениями обезличенного формата?
— Ознакомлен.
— Проговорю всё равно. — Она не улыбнулась. — Первое: лица, голоса, имена, адреса и документы в фрагменте стёрты. Восстановлению не подлежат, попытка восстановления — уголовная статья. Второе: фрагмент неделим. Прерывание просмотра аннулирует сертификат, лот считается испорченным. Третье: личность источника не раскрывается ни при каких обстоятельствах, включая судебные.
— Мне нужно имя?
— Всем нужно, — сказала Ханна. — Поэтому и правило.
Он усмехнулся одними губами.
— Где смотреть?
— Камера четырнадцать, внизу. Вас проводят.
Камера оказалась маленькой и тёплой. Кресло, подголовник, тонкий обруч контура на виски. Марк сел, привычно проверил, не жмёт ли, и кивнул.
Обруч нагрелся. Свет ушёл.
Первое, что он увидел, было окно.
Тюль, провисшая с одного края. Солнце стояло низко — утро или вечер, но по свету утро. Комната небольшая, обои в мелкий ромб, ковёр на полу с затёртой дорожкой к двери. Слева батарея, на батарее — апельсиновые корки. От них шёл запах: сладкий, чуть подгоревший, знакомый до тошноты.
Марк отметил про себя качество записи. Свет, тени, звук — всё чисто, без распада. Хорошая работа, можно перепродать вдвое.
Он собирался смотреть равнодушно — как смотрят на чужую жизнь, которая к тебе не имеет отношения.
Потом в комнате стукнул лифт.
Два удара, пауза, третий. Так ходил лифт в доме, где он вырос, до седьмого года, пока его не заменили. Марк узнал этот стук раньше, чем успел подумать, что узнаёт.
Он повёл взглядом к подоконнику.
Под подоконником шла трещина в форме молнии. Её закрашивали каждую весну, и каждую осень она проступала снова.
Комната была его.
Марк сидел в кресле и держал руки на подлокотниках, хотя в записи никаких рук у него не было и в помине. Он хотел посмотреть на дверь — и не смог. Взгляд остался там, где был: на полу у шкафа, где сидел мальчик лет пяти.
Мальчик был без лица. Как и все в этом фрагменте. Обезличивание стёрло ему лицо аккуратно, будто ладонью.
Но Марк узнал плечи. Узкие, чуть сведённые вперёд. И левую руку: мальчик поджимал пальцы, мизинец за безымянный, привычка, от которой он избавился только к тридцати.
Он попробовал повернуть голову вправо. Кадр пошёл влево.
Тогда он всё понял.
Он смотрел не своей памятью. Память не бывает такой: в памяти ты сидишь внутри себя, и мир поворачивается, куда ты повернёшь. А здесь камера стояла чуть сбоку и чуть выше. На уровне взрослого. И когда мальчик встал и пошёл к столу, взгляд опустился и поехал за ним — спокойно, без спешки, как ходят глаза человека, который смотрит давно и никуда не торопится.
— Ханна, — сказал Марк.
Контур отозвался тёплым шёпотом:
— Слушаю.
— Это подделка.
— Невозможно. Запись сертифицирована, монтаж исключён, три уровня контроля.
— Тогда откуда здесь я?
Пауза. Ровно настолько длинная, чтобы он понял: она не удивилась.
— В фрагменте нет идентифицирующих признаков, — сказала Ханна регламентным голосом. — Вы не можете утверждать, что видите себя.
— Я вижу свою квартиру.
— Квартира не является персональным данным.
— Я вижу свою трещину в стене.
— Трещина тоже.
— Кто знал, что я куплю этот лот?
— Никто. Аукцион анонимный до оплаты. Вы не были заявлены.
Марк хотел встать. Не встал — тело было занято креслом, а глаза заняты комнатой.
Он потянулся к паузе.
Интерфейс мягко отвёл его руку и вывел строку: «Целостность контекста является условием легальности фрагмента. Прерывание аннулирует сертификат».
Он выругался вслух. Контур проглотил ругань и не отреагировал.
Пришлось смотреть.
Мальчик подошёл к столу. На столе стояли часы — настольные, с треснувшим стеклом, дедовы. Мальчик потянулся, задел локтем, и часы поехали вниз.
Стекло разошлось по полу белыми каплями.
В комнату вошла мать. Её лицо было стёрто, её слова были стёрты — осталась только интонация: высокая, испуганная, потом сердитая. Она спрашивала. Она спрашивала дважды.
Марк знал, что она говорила. Слов не было, а он знал.
В дверях стояла сестра. Маленькая, в ночной рубашке, босиком. Тоже без лица.
Мальчик не сказал ни слова. Он только повернул голову и посмотрел на сестру.
И мать пошла к сестре.
Марк ждал, что камера поедет за ними. Что она будет смотреть, как девочку ведут в угол, как она плачет, как стоит там, у стены, и смотрит на брата.
Камера не поехала.
Она осталась на мальчике. Стояла и смотрела, как он стоит посреди комнаты, поджимая пальцы, и слушает, как за спиной сестру ставят в угол.
Марк вспомнил, что он тогда сказал. Он сказал: «Это она».
И вспомнил, как потом, через двадцать с лишним лет, сестра перестала с ним разговаривать, и он решил, что из-за наследства. Так было удобнее.
А потом он увидел пятно.
В зеркальной дверце шкафа, за спиной мальчика, стоял человек. Обезличивание стёрло ему лицо, но не смогло стереть всё: остался тёмный овал на месте головы, плечо, линия руки. Он стоял и смотрел.
Дольше, чем нужно.
Марк хотел закричать в контур, чтобы остановили, чтобы выключили, чтобы отмотали. Ничего не работало. Неделимый час шёл вперёд, как поезд.
Человек в зеркале постоял ещё немного и ушёл.
Взгляд остался.
Белый свет. Включение. Кресло под спиной.
Марк сидел и не сразу понял, что прошло не больше трёх минут: час записи ощущался как час, а час реального времени — всего час и прошёл. Он посмотрел на руки. Руки были мокрые.
Интерфейс над креслом выдал карточку лота.
«Источник № 77-401. Фрагмент 1 из серии. Общая зарегистрированная длительность записей источника: 4 212 ч 17 мин».
Он перечитал цифру дважды.
Один час из четырёх тысяч двухсот.
— Ханна.
— Да, господин Иртеньев.
— Что значит «серия»?
— Источник, — сказала она тем же ровным голосом, — сдал в реестр записи общей длительностью четыре тысячи двести двенадцать часов. На продажу выставлен один фрагмент. Это его право.
— Кто источник?
— Не раскрывается.
— Он жив?
На этот раз пауза была длиннее, чем позволял регламент. Ровно на полсекунды.
— Реестр не сообщает таких данных, — сказала Ханна.
— Вы знали, что в лоте.
— Я не смотрю лоты.
— Вы знали, что это детство.
— В лоте нет идентифицирующих признаков, — повторила она. — Формально вы не можете утверждать, что видели себя. Экспертиза подтвердит совпадение деталей, но детали не являются персональными данными. Комната вам не принадлежит. Обои вам не принадлежат. Трещина в стене вам не принадлежит.
Марк закрыл глаза. Потом открыл.
— Что можно сделать.
— Один законный путь. Запрос в трибунал по делам памяти. Основание — вы узнали себя в обезличенном фрагменте и считаете, что ваше право на неприкосновенность частной жизни нарушено. Если трибунал согласится, вам дадут право на идентификацию источника.
— Право.
— Право. Не имя. Имя — только если источник не заявит возражений.
— А если заявит?
— Тогда имя вам не дадут. Но дадут право истребовать записи из оборота.
Марк встал. Кресло отпустило его не сразу, как будто держало за плечи.
— Готовьте запрос, — сказал он. — И снимите с продажи остальные фрагменты этого источника.
— Остальные не выставлялись.
— Тогда закройте право на выставление. Чтобы не выставили без меня.
Ханна чуть склонила голову — коротко, как кивают, когда записывают.
— Это в рамках процедуры. Запрос будет подан утром.
Он уже шёл к двери.
— Ищите, — сказал он, не оборачиваясь. — Не того, кто смотрел.
— Простите?
— Того, кто продал. Это разные люди.
— В реестре это одно лицо. Источник.
— Вот с источника и начните, — сказал Марк. — Наблюдателя я найду сам.
Дверь камеры ушла в стену. За ней был длинный коридор, пустой и гладкий, и в коридоре не пахло ничем — ни воском, ни апельсиновой коркой на батарее, ни старым лифтом, который ходил в два удара, пауза, третий.
Он бы всё отдал, чтобы там пахло.
Марк Иртеньев поправил воротник, поглубже засунул руки в карманы и пошёл к выходу — писать запрос.