Егор Сомов работал с грунтом уже сорок минут, и марсианское утро начинало его раздражать. Не само утро — свет. Красноватый, ровный, будто рассеянный через пыль. Тени были, но слабые, размытые, как от лампы за матовым стеклом. Он привык к земным теням, к тому, что камень имеет утро и вечер. Здесь камень был всегда одинаковый.
Он стоял на коленях перед отборником, брал пробу в четвёртой точке. Скафандр шуршал, перчатки скрипели. По радио шёл обычный трёп: Литвинова проверяла кислород, Гринёв считал пульс, Кирилл ворчал, что антенна шумит.
— Гранит, — сказала Литвинова. — Как грунт?
— Как грунт, — ответил Егор. — Магнетит, оливин. Обычный базальт. Скука.
— Земля ждёт скуку. Записывай.
Он записывал. Всё шло по протоколу. Через час они должны были вернуться в модуль, снять скафандры, отправить отчёт. Первый день на Марсе был похож на первую смену на любой стройке: много подготовки, мало результата.
Потом он поднял голову.
В тридцати метрах от посадочного модуля, там, где кончался выжженный пятак от двигателей и начиналась нетронутая поверхность, стоял холм. Невысокий, около метра. Камни были сложены аккуратно, один на другой, как в деревенской ограде. Ничего природного так не ложится.
Егор встал, отряхнул колени. Первая мысль: выброс. Двигатели при посадке кинули грунт, он лёг кучей. Но выбросы не ложатся пирамидками. И уж точно не выкладывают камни ровными рядами.
— Анна, — позвал он. — Ты видишь?
— Что? — Литвинова появилась в поле зрения, шла от модуля. — Где?
— Слева от тебя. Метров тридцать.
Она остановилась. Повернула голову. Молчала секунды три.
— Вижу, — сказала она. — Это что?
— Пока не знаю.
Он пошёл к холму. Шаг был лёгкий, марсианская гравитация баловала. Он старался не наступать на тёмные полосы — там мог быть лёд. Подошёл, присел.
Камни были базальтовые, местные. Но сложены так, что между ними не просунуть и палец. Сверху лежала плоская плита. Не плита — табличка. Металлическая. Тёмная, с ровными краями. В центре — гравировка.
Егор наклонился. Стекло шлема чуть запотело. Он протёр перчаткой, хотя знал, что это не поможет — изнутри.
На табличке было написано:
КИРИЛЛ ВЕРЕЩАГИН.
Ниже — две даты. Год рождения. И год смерти. Год рождения он знал. Год смерти был следующий. Тот, который ещё не наступил.
Егор выпрямился. В горле стало сухо. Он сглотнул.
— Анна, — сказал он ровно. — Ты видишь, что здесь?
— Вижу, — ответила она. Голос был спокойный, но слишком ровный. — Не трогай.
— Я не трогаю.
— Ничего не трогай. Снимай. Фото, видео. Отойди на два метра.
Он отошёл. Руки сами достали камеру. Он снял холм, табличку, камни, грунт вокруг. Грунт вокруг был нетронутый. Ни следов, ни борозд, ни пыли, сдвинутой с места. Как будто холм поставили, а потом аккуратно заровняли всё вокруг. Или как будто он здесь был всегда.
— Вызывай Кирилла, — сказала Литвинова.
Егор переключил канал.
— Кирилл. Подойди к нам. Слева от модуля.
— Иду, — отозвался Верещагин. — Что там?
— Сам увидишь.
Он шёл быстро, но не бежал. Бортинженер, лысый, с вечной усмешкой. Егор знал его четыре года по подготовке и два месяца по полёту. Обычный мужик. Руки на месте, голова на месте. Никогда не жаловался на память.
Кирилл подошёл, посмотрел на холм. Потом на табличку. Усмешка сползла.
— Это шутка? — спросил он.
— Нет, — сказала Литвинова.
— Это чья шутка? — Он повернулся к Егору. — Твоя?
— Ты видишь, что я в скафандре, как и ты. Я сюда не лазил.
— Значит, кто-то лазил до нас.
— До нас здесь никого не было, — сказала Литвинова. — Мы первые.
Кирилл снова посмотрел на табличку. Его лицо в стекле шлема стало другим. Он моргнул. Потом ещё раз.
— Я здесь не был, — сказал он тихо. — Я вообще на Марсе первый день. Я даже не выходил за периметр.
— Мы знаем, — сказала Литвинова.
— Нет, вы не понимаете. — Он повысил голос. — Я. Здесь. Не. Был.
— Кирилл, — сказал Егор. — Успокойся.
— Я спокоен.
Он не был спокоен. Перчатки сжались в кулаки, дыхание в микрофоне стало частым. Егор слышал, как шипит воздух в его контуре.
Гринёв подошёл последним. Врач, худой, в очках, которые он умудрялся носить под шлемом. Он посмотрел на холм, на табличку, на Кирилла. Ничего не сказал. Присел, достал сенсор и повернул нижний камень, посмотрел скол.
— Грунт? — спросил Егор.
— Камни старые, — сказал Гринёв. — Смотри. Скол свежий, а под ним корка выветривания, в несколько слоёв. Такая нарастает медленно. И пыль на верхних камнях лежит ровно, её никто не тревожил. Камни здесь давно. Неделю — нет.
— А табличка?
— Табличка — наоборот. — Он повёл сенсором над металлом. — Сплава на глаз не определю, но оксидной плёнки почти нет. На открытом воздухе Марса любая железная поверхность зарастает рыжим за считаные месяцы. Эта под пылью, но чистая. Свежая. Дни, не больше.
— Дни? — переспросил Кирилл. — Мы на орбите висели две недели. Ты хочешь сказать, что кто-то прилетел, насыпал холм и улетел? И мы не заметили?
— Я ничего не хочу сказать, — ответил Гринёв. — Я говорю, что показывают приборы.
Егор смотрел на табличку. Буквы были ровные, шрифт простой, как на военных жетонах. Он знал этот шрифт. У них у всех были такие жетоны. Он достал свой, посмотрел. То же начертание. Та же глубина гравировки.
— Анна, — сказал он. — Надо доложить.
— Докладывать некому, — сказала Литвинова. — Земля услышит через двадцать минут. Пока мы не разберёмся, я не хочу гнать панику.
— Это не паника. Это протокол.
— Протокол я знаю. — Она посмотрела на Кирилла. — Всем в модуль. Кирилл, ты идёшь первым. Егор, за ним. Гринёв, замыкаешь.
— Я никуда не пойду, — сказал Кирилл. — Пока вы не скажете, что это значит.
— Это значит, что мы возвращаемся в модуль и там разбираемся, — сказала Литвинова. — Не спорь.
Он не стал спорить. Повернулся и пошёл. Егор шёл за ним и видел, как напряжены его плечи. Внутри скафандра, за слоем ткани и пластика, что-то происходило. Кирилл не помнил. Или помнил, но не говорил.
В модуле они сняли шлемы. Воздух был не марсианский, а земной, с привкусом рециркуляции. Кирилл сел в кресло, уставился в стену.
Литвинова включила запись.
— Кирилл. Последние сорок восемь часов. По часам.
— Я готовился к выходу. Проверял систему жизнеобеспечения. Спал. Ел. Смотрел кино.
— Что смотрел?
— «Белое солнце пустыни». В сотый раз.
— Кто-нибудь может подтвердить?
— Гринёв видел. Он мимо проходил.
Гринёв кивнул.
— Я видел. Он сидел в кают-компании. Полночи.
— Я не выходил? — спросил Кирилл. — Скажите, что я не выходил.
— Выходил, — сказала Литвинова. — Утром. Наружу, с Егором. Мы все выходили.
— Я не про сегодня. Я про ночь.
— Ночью шлюз не открывался, — сказала Литвинова. — Я проверяла журнал.
Егор поднял глаза.
— Ты проверяла журнал?
— Да.
— Покажи.
Она развернула экран к нему. Журнал шлюза. Время, давление, состояние люков. Строчка каждую минуту, даже если никто никуда не ходил. Последние сутки. Всё сходилось. Кроме одного места. Сорок минут подряд — пусто. Не «закрыто», не «без изменений». Ни строчки.
— Это не пауза, — сказал Егор. — Он пишет постоянно. Даже когда шлюз опечатан.
— Сбой, — сказала Литвинова. — Система перезагружалась.
— В шлюзе нет перезагрузки. Контур автономный. Он вообще с бортовым не связан.
— Значит, глюк.
Егор посмотрел на Кирилла. Тот смотрел в стену. Лицо было бледное, но не испуганное. Скорее — отсутствующее. Как будто он что-то вспоминал и не мог вспомнить.
— Надо вызвать Землю, — сказал Гринёв. — Пусть решают.
— Пока они решают, пройдёт сорок минут, — сказала Литвинова. — За это время мы можем что-то понять сами.
— Что понять? — спросил Кирилл. — Что я умер? Что я уже был здесь? Что я — не я?
Никто не ответил. В модуле стало тихо. Только вентиляция шумела.
Егор смотрел на табличку на экране. Металл, гравировка, имя. Он думал о том, что если Кирилл не помнит, это ещё ничего не значит. Провалы памяти бывают. Гипоксия, перегрузки, стресс. Но табличка не могла быть провалом памяти. Табличка была снаружи. Её видели все.
И ещё одно. Дата. Егор не спрашивал Кирилла, но он помнил его год рождения. Год назад они отмечали его сорок лет на Земле. Год, выбитый на табличке, был не текущий. Он был следующий. Через год.
Он не сказал об этом вслух.
Литвинова встала.
— Кирилл, — сказала она. — Я вынуждена тебя изолировать. До выяснения.
— Что?
— Карантинная каюта. Дверь блокируется снаружи. Это не наказание. Это протокол.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Егор, — Кирилл повернулся к нему. — Скажи ей.
Егор молчал. Он смотрел на Кирилла и думал: если он сейчас скажет «не надо», а потом что-то случится, он будет виноват. Если он скажет «надо», а Кирилл невиновен, он предаст друга. Выбора нет. Выбор есть, но оба плохие.
— Я не уверен, — сказал он наконец. — Я не уверен, что мы должны изолировать. Но я не уверен и в обратном.
— Это не ответ, — сказала Литвинова.
— Это честный ответ.
Кирилл встал. Посмотрел на них всех по очереди. Ничего не сказал. Пошёл к карантинной каюте. Дверь за ним закрылась. Замок щёлкнул.
Егор подошёл к пульту связи. Земля ждала. Он положил руку на кнопку. Передача займёт двадцать минут. Ответ придёт через двадцать. У них было время.
Он смотрел на закрытую дверь. Потом на экран с табличкой. Потом на свои руки. Он не знал, что делать. Никто не знал.
Он нажал кнопку.
— Земля, — сказал он. — Это «Гранит». У нас проблема.
Больше он ничего не сказал. В модуле пахло пылью и рециркуляцией. Вентиляция шумела ровно. За дверью карантинной каюты было тихо. На экране у пульта всё ещё висела табличка: КИРИЛЛ ВЕРЕЩАГИН и год, который ещё не наступил.