Свёклы не было. Вернее, была, но прошлогодняя, сморщенная, и Вера не стала. Она вообще-то зашла за петрушкой и хлебом, а вышла с чесноком, потому что чеснок давали крепкий, свой, и женщина за прилавком сказала цену так, что стало ясно: торговаться тут не любят и не умеют.
Дальше по плану была аптека, потом автобус, потом репетитор у Кирилла, до которого ещё надо было доехать и не опоздать. Вера прикинула время, посмотрела на телефон — полдвенадцатого, — и пошла вдоль рядов к выходу, между ящиками с яблоками и штабелями носков.
Мишку она увидела боком.
Он лежал на прилавке в стороне от общего ряда, между ложками, ключами и одинокой вязаной перчаткой, и смотрел куда-то в сторону колбасного павильона. Серое сукно, когда-то, наверное, синее, теперь вытертое до основы. Одно ухо пришито жёлтыми нитками, не в цвет. Второго глаза нет — на его месте торчала английская булавка, головкой наружу.
Вера остановилась.
Так бывает: сначала не узнаёшь, а просто замечаешь. Потом внутри что-то щёлкает, как реле в старом холодильнике, и ты стоишь, потому что идти уже нельзя.
— Это сколько? — спросила она, не поздоровавшись.
Старик за прилавком поднял голову. Худой, в брезентовой куртке поверх свитера, с руками, которые явно знали работу тяжелее этой.
— Сто пятьдесят, — сказал он.
Вера взяла мишку в руки. Вес был правильный. Тяжесть тряпичная, набитая чем-то сыпучим, вроде гречки или мелкого гороха, — так набивали раньше, потому что поролона не было. Она перевернула его. На левом боку, ближе к лапе, темнело пятно размером с пятак, с гладкими краями. Лист. Утюг стоял слишком близко, когда мама гладила на кухне, и остался след — как от прикоснувшейся подошвы.
Вера знала этот след наизусть. И этот запах — старая ткань, пыль и почему-то чердак, хотя никакого чердака у них никогда не было.
— Откуда он у вас? — спросила она.
— Приносят, — сказал старик.
— Кто приносит?
— Разные. — Он пожал плечами, без всякого значения, и стал поправлять ключи на газете, будто разговор уже кончился. — У нас тут всякое приносят. Кто чего не досмотрел.
— Это не хлам.
— Я и не говорю, что хлам. Сто пятьдесят.
Пальцы тем временем делали своё. Большой нащупал шов на брюхе — мелкий, частый, с подгибом, каким шьют не для красоты, а чтобы не расползлось. Только этим швом его и чинили, потом, много позже. Жёлтые нитки на ухе. Тёплая, гладкая ткань у носа, где её трогали чаще всего.
Вера посмотрела на булавку. Она её помнила. Мама собиралась пришить второй глаз «на выходных», и не пришила. Сначала — потому что выходные ушли на что-то другое, потом — потому что Вера привыкла и перестала замечать. Тридцать лет булавка торчала из морды, и никто в доме не мог сказать, почему её не выкинули и не заменили. Просто так.
Она достала телефон и написала матери.
«У тебя мишка мой дома?»
Ответ пришёл через полторы минуты, как всегда, с ошибкой.
«Дама, где ему деться. На антрисолял лежит в коробке от сапог».
Вера смотрела на это сообщение дольше, чем нужно, чтобы прочитать.
Значит, дома мишка на месте. Дома мишка лежит в коробке из-под сапог, на антресолях, под пакетом с прошлогодними шубами, и у него на морде точно такая же булавка. Одно ухо — жёлтые нитки. Пятно от утюга на левом боку. Она подняла его перед переездом в новую квартиру, посмотрела и убрала обратно, потому что куда его в доме, где всё по-современному, где сын уже выше отца, где не осталось ни одной вещи, кроме этой.
Она подержала мишку в руках. Потом снова взяла за ухо и перевернула вниз головой, потому что помнила: там внутри что-то было. Однажды, классе во втором, она засунула ему в брюхо записку. Что-то важное, кажется, про то, что не поедет в лагерь. Она не помнила, вытащила потом или нет.
За швом на животе ткань отходила чуть-чуть. Вера поддела её ногтем. Из глубины вышел сложенный вчетверо листок в клетку с тетрадным обрезом, оторванным неровно. Она развернула его.
Почерк был её.
Крупный, с наклоном вправо, «д» с длинной петлёй, как в ежедневнике на работе, где она писала «позвонить в банк» и «купить фильтр». Никто в мире не ставил такие длинные петли. Никто.
На листке было две строки.
«Второй глаз — в коробке от чая. Я дошила. Ты ещё можешь».
Внизу стояло: «В.», и дата.
Четырнадцатое апреля две тысячи сорок шестого года.
Вера смотрела на цифры ровно столько, сколько нужно, чтобы они перестали быть цифрами и стали чем-то другим. Потом сложила листок по старым следам — он сложился легко, будто его складывали туда-обратно сотню раз, — и подняла голову.
Старик стоял на месте. Так же держал руки на прилавке, так же смотрел куда-то мимо неё, в сторону колбасного. Ничего не случилось. Ничего вообще не случилось.
— Ну? — сказал он. — Берёте или нет?
Вера подумала про двадцать лет. Про то, что через двадцать лет ей будет шестьдесят три. Про то, что сын к тому времени будет старше, чем она сейчас. Про то, что где-то есть жизнь, в которой она дошила этому мишке глаз и, судя по почерку, была в порядке. И про то, что эта жизнь, если она есть, лежит сейчас перед ней на газете, между ложками и ключами.
Она и сама не поняла, откуда взялась эта мысль: не про жизнь, а про дом. Про то, что дома лежит второй. Такой же. С булавкой. Тридцать лет.
Это же бред, сказала она себе. Это же просто бред, таких мишек было полно, почерк может быть похож, каждый второй пишет с наклоном, и вообще — она устала, не выспалась, у неё давление, и ей сорок три, а не двадцать, чтобы верить в такие вещи. Разумно было отдать мишку обратно и уйти. Разумно было дойти до аптеки. Разумно было не думать про букву «д».
— Сто пятьдесят? — спросила она.
— Сто пятьдесят.
— За такую дрянь дорого.
— Не берите, — согласился старик и потянулся забрать.
Она положила на газету двести.
— Сдачи нет, — сказал он.
— Ладно.
Вера сунула мишку в сумку, между хлебом и пакетом с чесноком. Пятно от утюга оказалось как раз там, где сумка сгибалась, и она вытащила его и прижала к себе, свободной рукой, как в двадцать лет носила котёнка. Полдвенадцатого превратилось в без пятнадцати двенадцать. Аптека, значит, отменяется. Ладно. Хлеб есть, чеснок есть. Разберёмся.
Уже на выходе, у самых ворот, где начинался тротуар и первая остановка, она обернулась. Ничего. Ряды, навесы, тот же гул, те же ящики. Никакого старика не видно, и прилавка не видно, и ничего такого, что хотелось бы потом вспоминать как знак. Обычный рынок. Собака у входа. Женщина продаёт укроп.
Дома она поставила сумку на кухонный стол, вынула хлеб, вынула чеснок, вынула батарейки, а потом вынула мишку и положила его рядом. Потом достала стремянку, открыла антресоли, вытащила коробку из-под сапог, сняла полиэтилен.
Он был там.
Тот же. Серое сукно. Одно ухо жёлтым. Булавка в правой стороне морды. Пятно от утюга слева.
Вера поставила обоих рядом и долго стояла, глядя, как два совершенно одинаковых медведя сидят на кухонном столе спина к спине, и у обоих от сквозняка из форточки слабо шевелилась ткань на боках.
Потом она выдвинула ящик, где лежала коробка от чая с пуговицами, отобрала одну — маленькую, серую, на ножке, как раз под глаз, — села на табурет и вытащила булавку из морды рыночного мишки.