К третьему часу заседания Анна перестала слышать, что говорят. Не потому, что устала. Просто всё, что от неё требовалось, она уже сказала.
— Эксперт Соколова, — судья Дорохов поднял на неё глаза. — Вы подтверждаете заключение?
— Подтверждаю. Признаков монтажа не обнаружено.
Она стояла у трибуны, папка с заключением лежала перед ней, стакан с водой она так и не тронула. В зале ровно работала вентиляция. Секретарь Вера печатала, не поднимая головы. Прокурор Грибов кивнул, будто Анна сказала то, что он заказывал. Адвокат Резник смотрел в свои бумаги.
Дорохов перелистнул страницу. Сказал: «Приобщаем». И всё.
Анна хотела уйти. Ей казалось, её часть закончена. Но Резник поднял руку.
— Защита просит прослушать запись целиком. Как есть.
Дорохов посмотрел на него. Не долго. Секунду.
— Включайте.
Секретарь достала носитель. Старый, серый, с одной кнопкой. Анна видела его раньше, на экспертизе. Он лежал в пакете, тяжёлый, как кусок мыла. Она проверяла его три дня. Никаких следов редактирования. Никаких склеек. Чистый звук.
Вера нажала кнопку.
Сначала был шум. Дыхание. Потом голос.
— Я знал, что могу это остановить. И не остановил.
Анна не сразу поняла. Голос был спокойный, ровный, с паузами после каждого слова. Она слышала его три часа подряд. Она знала его лучше, чем свой.
Это был голос Дорохова.
В зале никто не ахнул. Просто стало тихо. Вентиляция работала. Секретарь перестала печатать. Прокурор привстал, посмотрел на судью, потом на носитель. Адвокат положил ручку.
Дорохов не изменился в лице. Он смотрел на носитель. Потом на Анну.
— Перерыв сорок минут. Соколова, аппаратная в вашем распоряжении. Повторная экспертиза.
Он встал и вышел. Не быстро. Как будто ничего не случилось.
В аппаратной пахло пылью и горячим пластиком. Анна включила лампу, положила носитель на стол, вскрыла корпус.
Внутри было пусто.
Не то чтобы совсем. Пыль, окислы, какие-то контакты. Но не было ленты. Не было дорожек. Не было ничего, что могло бы хранить звук. Она проверила разъём. Проверила плату. Пусто.
Она села. Посмотрела на носитель. Потом нажала кнопку.
— Я знал, что могу это остановить. И не остановил.
Тот же голос. Но тише. И шум другой. Не вентиляция зала. Что-то ещё. Часы. Далеко. И шаги. Медленные. Как будто кто-то ходил по кабинету.
Анна надела наушники. Убавила звук. Прислушалась. Шаги. Часы. Голос.
Она знала этот кабинет. Не этот. Другой. Не в этом здании. Она была там один раз. На совещании. Два года назад. Тогда она подписывала своё первое заключение.
Она отключила наушники. Руки стали холодные.
В дверь постучали. Вошёл Грибов. Быстро, напористо, как будто у него было ровно две минуты.
— Скажите, что это подделка. Мне нужно это услышать.
— Я не могу.
— Вы эксперт. Вы должны знать.
— Я знаю, что там нет монтажа. Но это не запись.
— Что значит не запись?
— Внутри пусто. Там нечего хранить.
— Тогда откуда голос?
— Я не знаю.
Грибов посмотрел на неё. Как на человека, который подвёл. Потом вышел. В коридоре он столкнулся с Резником. Адвокат вошёл медленнее. Вежливо. Даже слишком.
— Анна Сергеевна, я понимаю, вы в сложном положении. Но если это он, вы должны сказать. Это же его признание.
— Это не его признание.
— А чьё?
Она промолчала.
— Я не тороплю, — сказал Резник. — Но у нас через тридцать минут продолжение.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Анна снова нажала кнопку.
— Я знал, что могу это остановить.
Шаги. Часы.
Она нажала ещё раз.
— Признаков монтажа не обнаружено.
Её собственный голос. Моложе. Ровно. Уверенно.
Она узнала интонацию. Так она говорила, когда подписывала то заключение. Тогда она не пров
Тогда она не проверяла. Ей принесли три листа из сорока, она прочитала верхний, посмотрела подпись — и поставила свою. Надо было. Человек сел.
Анна сняла наушники. В аппаратной было слышно, как за стеной кто-то ходит, и как гудит лампа над столом, и как далеко в коридоре звенит посуда — там, где буфет.
Она взяла носитель в руки. Кнопка была тугая, серая, стёртая в одном месте, будто её держали большим пальцем много лет.
— Я не буду это скрывать, — сказала она вслух. Просто чтобы услышать, как это звучит.
И нажала.
— Я не буду это скрывать.
Её голос. Её интонация. Та же пауза перед «скрывать». Даже дыхание перед первой буквой — её.
Она сказала это секунду назад. И это уже было внутри.
Анна поставила носитель на стол. Отодвинула стул. Села ровно, чтобы не трясло.
Он не писал звук. Он брал то, что человек решил, и знал, что решает. Дорохов в зале не признавался в преступлении. Он говорил о своём решении: знал, что может остановить, и не остановил. И в фоне — часы. Те самые часы в том самом кабинете, где два года назад она подписала верхний лист из сорока.
Она подняла носитель и ещё раз прослушала свой старый голос.
— Признаков монтажа не обнаружено.
Моложе. Ровно. Уверенно. Так говорят, когда уже решили и больше не думают.
В дверь постучали. Дорохов вошёл, не дожидаясь ответа, и прикрыл за собой дверь.
Он не сел. Стоял у стеллажа, руки в карманах, и смотрел на вскрытый корпус на столе.
— Вы можете уйти отсюда с тем же, с чем вошли, — сказал он.
Анна молчала.
— Я не прошу, — сказал он. — Я просто говорю, что так можно.
— Я знаю, что можно.
Он кивнул, будто она ответила правильно, и вышел.
В зале стало больше людей. Кто-то принёс стулья, кто-то стоял у стены. Прокурор сидел прямо, положив ладони на стол, и не смотрел на неё. Резник смотрел. Подсудимый смотрел тоже — впервые за всё заседание поднял голову и не опустил.
Дорохов вошёл последним, сел, поправил папку.
— Эксперт Соколова, повторная экспертиза проведена?
— Проведена.
— Результат?
Анна положила носитель на трибуну. Кнопкой к залу.
— Запись подлинная. Следов монтажа нет. И не может быть, потому что это не запись звука.
— Поясните.
— Внутри корпуса нет носителя. Ни ленты, ни дорожек. Пусто. То, что вы слышали, не хранилось в аппарате. Оно взято у человека.
Прокурор поднялся:
— Это техническая фантастика. Соколова, вы специалист или…
— Я специалист, — сказала она. — Поэтому говорю то, что проверила.
Она повернулась к столу защиты.
— Это не признание подсудимого. Подсудимый этой фразы не говорил. Голос принадлежит тому, кто вёл заседание. На плёнке его решение, произнесённое им самим.
Дорохов не пошевелился.
— Вы понимаете, что говорите, — сказал он. Не вопросом.
— Понимаю. Он говорит: «Я знал, что могу это остановить. И не остановил». Это не про преступление. Это про дело. Про то, которое можно было остановить и не остановили.
В зале кто-то сдвинул стул. Секретарь Вера перестала печатать и держала руки над клавишами.
— У вас есть доказательство механизма? — спросил Резник. Медленно, вежливо.
— Есть.
Анна взяла носитель в левую руку, а правую положила на трибуну, чтобы все видели: она ничего не нажимает заранее.
— Два года назад я подписала заключение по делу, в котором не была уверена. Мне дали верхний лист. Я прочитала верхний лист. Я знала, что могу проверить глубже, и не проверила. Человек сел. Я говорю это здесь, сама, и назад это не возьму.
Она нажала кнопку.
— Два года назад я подписала заключение по делу, в котором не была уверена… — её голос, ровный, без запинки, — …я знала, что могу проверить глубже, и не проверила. Человек сел.
Она отпустила кнопку.
Прокурор сел. Резник что-то написал и зачеркнул. Подсудимый смотрел на носитель, и было видно, как он дышит — первый раз за три часа.
— Приобщаем, — сказал Дорохов.
Он сказал это ровно так же, как утром. И от этого стало хуже, чем от крика.
— Заседание продолжается после перерыва. Соколова, вы остаётесь в здании.
Он встал. Спускаясь, посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Она выдержала.
В коридоре было холоднее. Анна стояла у окна, папка с заключением лежала на подоконнике, и она впервые за день поняла, что проголодалась.
Мимо прошёл Резник, остановился.
— Вы понимаете, что теперь ваше заключение — не заключение? — сказал он мягко. — Вы свидетель. По своему собственному делу.
— Понимаю.
— И всё равно нажали.
— Нажала.
Он пошёл дальше и у лестницы обернулся:
— Я бы, наверное, не смог.
Анна не ответила. Она взяла носитель из кармана — его вернули ей под расписку до продолжения — и повертела в руках. Серая кнопка, стёртая в одном месте.
Она подумала: интересно, что теперь внутри. Не старое. Старое она забрала.
За стеной, в зале, снова заработала вентиляция. Кто-то двигал стулья. Вера печатала.
Анна положила носитель обратно в карман и пошла к дверям. По дороге она поймала себя на том, что больше не подбирает слова. Слова теперь ничего не решали. Решало то, что она уже сказала вслух.
И это тоже можно было прослушать.