След не туда
Староста торговаться не стал.
Дарро назвал цену — сорок серебряков, половина вперёд, — и приготовился к обычному: «да где ж такие деньги», «побойся богов», «у нас тут люди простые». Вместо этого Мирон кивнул и полез за пазуху.
— Сорок и будет, — сказал он и выложил на стол два тугих мешочка. — Вот двадцать. Остальное — как договоримся.
Дарро посмотрел на мешочки. Потом на Мирона. Потом опять на мешочки.
Деньги были настоящие. Серебро, не резаная медь, не какая-нибудь дрянь с отбитым краем. Он подвинул один мешочек к себе, развязал, высыпал на ладонь несколько монет и сжал. Полновесные.
— Быстро вы согласились, — сказал он.
— А чего тянуть. — Мирон развёл руками. — Тварь у нас уже третий месяц. Люди боятся. У нас и так скота мало, а тут ещё это.
— Третьего месяца?
— Третьего.
— А раньше за охотником не посылали?
— Не посылали, — сказал Мирон, и в его голосе не было ни запинки, ни вздоха. — Думали, уйдёт. Само.
Дарро убрал монеты обратно в мешочек и затянул тесьму. «Само», — повторил он про себя. Твари, которые держатся трёх месяцев и не уходят, обычно давно жрут всех подряд. А тут — живые люди, целая деревня, и ни одной похоронной процессии он по дороге не видел.
Он не стал спрашивать дальше. Пока не стал.
Следы показал Тибор — широкий мужик с руками кузнеца и голосом человека, которому поручили говорить, а он не привык.
— Вот тут, — сказал он, останавливаясь у скотного двора за крайними домами. — Задрали овцу. Три ночи назад.
Овца лежала там же, где её оставили, — за плетнём, в бурьяне; её не убрали, только присыпали золой, чтобы не воняло. Дарро присел, откинул золу рукой в рукавице. Кости были обглоданы чисто. Слишком чисто.
— Хорошо поела, — сказал он.
— Ага, — согласился Тибор. — Голодная была.
— Не была. — Дарро поднялся, отряхнул рукавицу. — Тварь жрала и бросила. Значит, спугнули. Или она не жрать приходила.
Тибор моргнул.
— У нас, — сказал он медленно, — как бы то. Овца-то пропала.
— Пропала, а кости лежат.
— Ну так. Задрал же.
Дарро обошёл двор, глядя вниз. Снега ещё не было, земля мягкая, и отпечатки читались легко. Вот след овцы — мелкий, парный, она металась. Вот широкие ямины: зверь. А вот третья цепочка — ровная, в сторону.
Он пошёл по ней.
Следы уходили не к лесу. Они уходили мимо дворов, вдоль плетней, к полю. Дарро прошёл шагов двадцать и остановился.
— Тибор, — позвал он. — Кто это ходил?
Тибор подошёл, глянул себе под ноги и сказал:
— Да мало ли. Мы тут все ходим.
— Не все. — Дарро присел над отпечатком. — Это не сапог. И не лапоть. Это босая нога.
Отпечаток был мелкий. Узкая пятка, тонкие пальцы. Четыре отпечатка цепочкой, ровно, не спеша, к полю.
Тибор молчал.
— У вас тут ночью по полю босиком гуляют?
— Всякое бывает, — сказал Тибор и пошёл обратно к деревне.
Дарро постоял ещё немного, глядя на мелкие следы. Потом встал и пошёл за ним. Он не стал спрашивать. Пока.
К лесу его не пустили.
Он сказал об этом прямо, за ужином в доме Мирона: мол, след свежий, до темноты успею дойти, посмотрю, где логово.
Мирон поставил кружку. За столом сидели ещё трое — Тибор, старик с обожжённой рукой и парень лет восемнадцати, щуплый, которого звали Еник. При словах Дарро все трое замолчали.
— Не надо, — сказал Мирон.
— Почему?
— Затем, что до темноты ты не дойдёшь. До леса идти, почитай, верста, а по осени там тропы — не тропы. Заблудишься.
— Я по следам пойду.
— Следы тоже сотрутся. — Мирон подвинул ему хлеб. — Ты ешь давай. Утром пойдёшь. С утра-то виднее.
— С утра она уйдёт.
— Куда уйдёт-то. Третий месяц ходит, никуда не ушла. — Мирон усмехнулся. — За ночь не убегёт.
Дарро взял хлеб. Хлеб был хороший, свежий, с отрубями. Он откусил и стал жевать.
— Значит, утром, — сказал он.
— Утром, — подтвердил Мирон.
— Три месяца тварь ходит, — сказал Дарро, — а охотника позвали только сейчас. Почему?
Мирон помолчал. Потом поставил кружку.
— Свои не пойдут, — сказал он. — А наёмного звали. Один раз.
— И?
— И всё. — Мирон посмотрел на него. — Больше не звали.
Парень Еник смотрел на него через стол и не ел. Руки у него лежали на столешнице, и пальцы были сжаты.
Дарро посмотрел на эти пальцы. Потом откусил ещё раз.
— Хорошо, — сказал он. — Утром.
Ночью он вышел.
Он не собирался никого слушать — не в первый раз ему пели про «утром виднее». Просто перед сном он слышал, как во дворе скрипнула калитка, а потом за домами кто-то прошёл, стараясь ступать тихо, но всё-таки не тихо настолько, чтобы это не услышал человек, живущий этим три года. Дарро поднялся, натянул куртку, взял арбалет и вышел.
У калитки земля была мягкая, и в ней темнели следы. Небольшие, босые. Они уходили к полю.
Дарро постоял над ними. Потом пошёл дальше.
Деревня стояла на краю поля. Дальше, за полем, темнел лес — сплошной, без просвета. Ночь была ясная, луна в полторы ладони, и от домов лежали чёткие тени.
Он дошёл до околицы, постоял, потом пересёк поле и остановился у последних копен, шагах в пятидесяти от опушки.
Сначала он услышал дыхание. Тяжёлое, с хрипом, будто кто-то ворочал кузнечный мех. Потом — звук шагов. Крупных, с мягким шлепком: зверь шёл по влажной земле.
Дарро опустился на колено, вложил болт и стал ждать.
Тень вышла из лесу. Огромная: раза в три больше человека, если считать в холке. Приземистая, с тяжёлым загривком, голова низко. Она вышла на край поля и остановилась.
Дарро ждал, что тварь пойдёт к домам. Так делают все. Сначала скот, потом люди. Логика простая.
Тварь не пошла к домам.
Она стояла на границе поля, там, где начинались первые копны сжатой ржи, и смотрела в сторону леса. Потом опустила голову и коротко рыкнула — не в сторону деревни, а назад, в чащу. Рыкнула так, будто что-то отгоняла.
Дарро немного постоял на месте, держа палец на спуске, и ждал, что будет дальше. Дальше ничего не было. Тварь медленно прошла вдоль опушки, развернулась и ушла обратно в лес. Дома остались целы. Скотный двор — тоже.
Он просидел у копен до самого рассвета. Силуэт больше не появился.
Утром он пошёл смотреть следы при свете.
Цепочка от скотного двора никуда не делась — та же небольшая босая нога, та же ровная поступь к полю. Он прошёл по ней через всё поле до опушки. И тут же увидел вторую.
Отпечатки лап. Вчера он их видел у двора и не разобрался: торопился, темнело. Теперь он присел и посмотрел внимательно, как учили.
Отпечатки шли к лесу. Но ставились они не так, как ставят лапы, когда идут вперёд. Когда зверь идёт вперёд, он переносит тяжесть на подушечки, и передний отпечаток глубже заднего. Когда зверь пятится или стоит, прижимаясь к земле, — всё наоборот.
Дарро прошёл дальше и нашёл: у самой опушки, где тварь выходила на поле, земля была смазана. Он встал на колено и разобрал смаз.
Зверь вышел из леса, сделал три шага на поле и остановился. А потом, судя по смазу, развернулся на месте и пошёл назад. Но не пятился, нет. Он развернулся и пошёл вглубь, как ходят, когда что-то провожают до границы и возвращаются.
«Ладно», — подумал Дарро.
Он пошёл по мелким босым следам дальше в лес. Они вели вглубь, к чащобе, и терялись на мху.
Он вернулся в деревню к полудню.
Мирон был во дворе, колол дрова. Дарро подошёл.
— Я был у леса, — сказал он.
— Угу, — сказал Мирон и поставил чурку.
— Следы не от леса идут. Следы идут к лесу.
— Может, и к лесу. — Мирон поднял топор.
— Босая нога. Не мужская.
Мирон опустил топор. Не размахнулся, не ударил — просто опустил.
— Кто ещё выходил за околицу ночью? — спросил Дарро.
— Не знаю такого.
— Вчера кто-то выходил. Я слышал калитку.
— Ветром скрипит.
— Ветра не было. И следы у калитки свежие.
Мирон посмотрел на него. Спокойно, без злобы, но и без того радушия, с которым выкладывал серебро. Глаза у него были усталые.
— Ну и что, — сказал Мирон. — Мало ли кто босой по деревне ходит. Лето сухое, дети до снега босиком бегают.
— Ночью?
— А хоть и ночью.
Дарро подождал. Мирон не отвёл глаз, но и не добавил ничего.
— Ты меня позвал, — сказал Дарро. — За сорок серебряков. Так?
— Так.
— Тогда скажи прямо, чего ты хочешь. Чтобы я её убил — или чтобы я посмотрел и уехал?
Мирон воткнул топор в колоду и вытер руки о штаны.
— Скажу как есть. Люди боятся. Третий месяц боятся. Мне говорят: зови охотника. Я зову. — Он кивнул в сторону деревни. — Приедет человек, посмотрит. Ты приехал. Посмотрел.
— И?
— И уедешь. — Мирон помолчал. — Двадцать-то у тебя уже в кармане. А за остальными… за остальными надо, чтобы ты отсюда живым вышел.
Дарро не стал спрашивать, что это значит. Он и так понял: староста не боится за него. Староста боится, что он сунется в лес и что-нибудь там увидит.
— Я подумаю, — сказал он.
— Ты ешь давай, — сказал Мирон. — Подумает он.
Вечером он поймал Еника.
Парень шёл от колодца с полным ведром, увидел Дарро и прибавил шагу. Дарро догнал его в три шага, взял за локоть и развернул к себе.
— Не кричи, — сказал он тихо. — Ничего с тобой не сделаю.
Еник стоял, глядя в землю, и вода в ведре подрагивала.
— Ты вчера выходил за околицу? — спросил Дарро.
— Нет.
— Врёшь. У калитки следы остались. Босые, узкие. Как раз с твою ногу.
Еник дёрнул плечом. Дарро не отпустил.
— Слушай, — сказал он. — Мне всё равно, кто у вас там ходит по полю. Мне заплатили, чтобы я убил тварь. Я её найду. Но если она сидит в лесу и не идёт к домам, значит, кто-то ходит к ней. Или от неё. Я хочу знать кто.
Еник поднял голову. Глаза у него были мокрые, как у человека, который не спит третий месяц.
— Она не пустит, — сказал он.
— Кто — не пустит?
— Я не знаю. — Еник сглотнул. — Я не знаю, что там. Я только слышал. Она выходит и стоит. И рычит. И не пускает.
— Кого не пускает?
— Я не знаю! — Еник вырвал локоть и попятился. Ведро качнулось, вода выплеснулась ему на ноги. — Я там не был. Я только слышал. Она рычит, и оно замолкает. А потом опять начинает. И она опять рычит.
Он пошёл, не оборачиваясь, к своему дому. Вода плескалась из ведра на землю. Дарро смотрел ему вслед и молчал.
«Оно», — подумал он. — «Оно замолкает».
Вечером он не стал ложиться.
Он выбрал место на краю деревни, с подветренной стороны, за стогом. Отсюда было видно поле и опушку — всё, что нужно. Он намотал тряпку на арбалет, чтобы не блеснул на луне, и лёг, подложив под грудь сумку.
Он ждал долго. Луна перешла через зенит. Трава отсырела, от земли тянуло холодом. Где-то на дальнем конце деревни тявкнула собака и замолчала.
Тварь вышла в третью четверть ночи.
Она появилась из лесу медленно, тяжело, как выходят из дома, в котором живут. Дарро лежал и смотрел, не поднимая арбалета. От стога до опушки было шагов двести, не меньше. Для болта далеко, но он и не собирался стрелять. Пока не собирался.
Тварь вышла на поле и остановилась. Так же, как вчера. Морду держала низко, хвост у самого зада, загривок стоит дыбом.
А потом она повернулась к нему спиной.
Он это увидел отчётливо, в свете луны: огромная туша, копна шерсти, короткие сильные лапы — стояла к нему задом, а мордой в лес. Не к деревне. К лесу.
Вот она стоит. Стоит и смотрит в чащу. Не идёт никуда. Не крадётся к домам. Не вынюхивает скот. Стоит, как собака на цепи у ворот, и смотрит в темноту.
Дарро лежал и не дышал.
Из лесу что-то шевельнулось. Не зверь — другое. Он не увидел, что именно: только верхушки кустов качнулись, далеко, за самой опушкой, в глубине. Качнулись и замерли.
Тварь припала на передние лапы. Прижалась к земле и зарычала — низко, раскатисто, так, что рычание отдалось у него в груди, хотя между ними было не меньше двухсот шагов.
И кусты замерли. Совсем.
Тварь поднялась. Постояла ещё немного, глядя в лес. Потом повернулась и ушла в чащу, не оглядываясь на деревню.
Дарро лежал ещё минут десять. Потом сел. Потом встал.
«Значит, вот как», — сказал он себе.
Он стоял, глядя на тёмную стену леса, и в голове у него не было ни одной толковой мысли, кроме простой: если он сейчас пойдёт в это логово и убьёт тварь, то в следующую ночь кусты дойдут до опушки.
А если не убьёт, то ему не заплатят сорок серебряков.
Он постоял ещё. Потом разрядил арбалет, снял тряпку с ложа и пошёл к дому спать.
Надо было подумать, с кем поговорить утром. Не с Мироном. Мирон его выслушает и опять предложит поесть.
Он подумал про Еника и про то, что парень не спит третий месяц. И про то, что серебро ему выдали за убийство того, кто эту деревню, судя по всему, и защищает. И про то, что за такое в нормальных краях вешают, а тут — сорок серебряков вперёд.
Он зашёл в дом, закрыл на засов и сел на лавку у стола. Потом достал мешочек с двадцатью и высыпал на стол. Пересчитал. Всё на месте.
Он долго смотрел на это серебро. Потом сгрёб обратно.