Договор лежал ровно по центру стола, развёрнутый на последней странице. Ручка рядом, параллельно краю, колпачок снят заранее. Он отметил это прежде, чем сел: колпачок снят, будто здесь не сомневались, что он дочитает до конца.
В кабинете было прохладно и тихо. Стеклянная стена отделяла их от коридора, где ходили люди с папками и без, и один человек стоял у окна спиной ко всему этажу.
— Значит, подписываем, и всё? — спросил он, придвигая стул.
Оператор подняла глаза от экрана. Женщина лет сорока, аккуратная, с той разновидностью спокойствия, которую не изображают на тренингах.
— Подписываем, и всё. Но сначала я обязана пройти с вами договор. Формальность, но без неё нельзя.
— Проходите.
Она развернула к нему первую страницу. В шапке, над пунктом первым, мелким шрифтом значилось: «Государственная экспериментальная программа „Вторая линия“».
— Пункт первый. Жильё. Дом в двенадцать километров от города, сто двенадцать квадратов, участок восемь соток. Оформлен на вас, обременений нет. Коммуникации подключены, отопление автономное. Приёмка — в течение десяти дней после подписания.
— Газ есть?
— Газ есть. И электричество, и вода. Проверено.
— Соседи кто?
— С обеих сторон — участки без застройки. Ближайший дом в трёхстах метрах.
Он кивнул. Тридцать метров от забора до чужого окна — это уже разговор, а триста — это уже жизнь.
— Пункт второй. Выплаты. Поступления на счёт первого числа каждого месяца, срок — двадцать лет. Индексируются. Налоги берём на себя, вы получаете сумму, указанную в приложении.
— А если я умру раньше?
— Тогда выплаты прекращаются. Это не наследство, это содержание.
— Понятно.
— Пункт третий. Здоровье. Медицинская программа полного цикла. Плановые осмотры дважды в год, лечение без ограничений по стоимости. Хронические состояния корректируются. Ограничение одно: программа действует, пока действует договор.
— А если я не подпишу?
Оператор посмотрела на него ровно.
— Тогда останется как есть. Спина в том числе.
Он усмехнулся, но как-то не нашёл, что на это сказать. Спина болела года три, он привык вставать с кровати в два приёма и считать это нормой возраста.
— Пункт четвёртый. Занятость. Вам гарантировано место в структуре с понятным графиком и понятным ростом. Первые полгода — обучение, дальше — должность. Работа находится в десяти минутах от дома. Конкретика в приложении.
— А если мне не понравится?
— Через год вы сможете сменить направление внутри той же структуры. Уйти совсем — тоже, но без гарантий по пункту второму.
— Логично, — сказал он.
Он уже посчитал в голове: дом, деньги, спина, работа в десяти минутах. Всё сходилось слишком хорошо, и от этого хотелось проверить мелкий шрифт. Он перевернул страницу сам, не дожидаясь оператора. Поля были узкие, шрифт мелкий, но читаемый.
— Тут ещё что-то.
— Да. Пункт пятый. Последний.
Она произнесла это тем же тоном, каким читала про газ и отопление. Поэтому он не сразу понял.
— Передача прежней жизненной линии, — прочитал он вслух. — Что это значит?
— Это значит, что вашу прежнюю жизнь получит другой человек.
Он поднял глаза.
— В смысле — передать?
— Ваши отношения, обязательства, жильё, работу. Всё, что составляет вашу текущую линию. Другой человек встанет на это место.
— Встанет на место.
— Да.
Он положил ладонь на страницу, будто придавил её.
— Это как? Меня не будет, а кто-то будет?
— Вы будете. В новой линии. А прежняя достанется другому.
— И люди не заметят?
— Заметят разницу. Но не подмену. Для них это будет тот же человек, просто изменившийся. Так работает механика.
— Механика, — повторил он.
В коридоре за стеклом человек у окна переступил с ноги на ногу и поправил манжету. Он поймал это движение боковым зрением и на секунду отвлёкся.
— Хорошо, — сказал он. — Квартиру можно. Работу можно. А близких?
— Условие неделимое.
— Почему?
— Потому что линия — это не набор пунктов. Это связка. Если передать половину, вторая половина перестанет держаться. Механике нужна целая линия, а не её часть.
— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?
— Понимаю.
— И говорите это как про отопление.
— Я говорю так, как меня обязали говорить. Если бы я говорила иначе, вы бы решили, что я вас отговариваю, и перестали бы слушать.
Он откинулся на спинку. Стул скрипнул.
— Ладно. Как это выглядит? Ну, на практике.
Оператор сложила руки на столе.
— У вас есть привычка звонить кому-то по дороге домой. Скажем, в семь вечера. После передачи этот звонок сделает другой человек. Ваш голос, ваша манера, ваша тема разговора. Собеседник ничего не заметит. Через месяц он будет считать, что вы просто стали больше работать. Через год он будет знать вас таким.
— А я?
— Вы будете в новой линии. С новым домом, новыми обязательствами. С новыми людьми.
— И со старыми я не увижусь?
— Вы сможете видеться. Но они будут видеть не вас.
Он потёр подбородок. На пальцах осталась шершавость от бумаги.
— Это ведь не навсегда?
— Договор бессрочный.
— А если я передумаю?
— Отказ возможен до подписания. После — нет.
— А если я не хочу никого обидеть? — сказал он и сам услышал, как это прозвучало.
— Вы никого не обидите, — ответила оператор. — Вы просто откажетесь от приза. Это ваше право. Никто не придёт к вам с претензиями.
— А тот, кто получит мою жизнь?
— Этого я вам не скажу.
Он хотел спросить почему, но ответ был очевиден: потому что тогда он начнёт считать, кому хуже, и это будет уже не его выбор, а чужая нужда.
— Дайте мне подумать, — сказал он. — Я не отказываюсь. Мне надо подумать.
— Разумеется. Есть процедура. Заявление об отсрочке, сорок восемь часов. Дольше нельзя — очередь.
— Очередь.
— На этот приз. Очередь есть всегда.
Он взял договор и перелистнул обратно, к пункту пятому. Прочитал ещё раз. Мелкий шрифт, ровные строки, ни одного слова, которое можно было бы вычеркнуть.
— Скажите, — спросил он, не поднимая головы, — а вы бы подписали?
Оператор помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял: вопрос ей задают не первый раз.
— Я не участвую в лотерее, — сказала она. — Это не ответ на ваш вопрос, но другого у меня нет.
Он поднял голову. За стеклянной стеной человек у окна повернулся. Лица было не разобрать — только силуэт, плечи, наклон головы. Он смотрел в коридор, а человек за стеклом поднял руку и поправил воротник — коротким, знакомым движением, будто проверял, всё ли на месте перед выходом.
Он знал это движение. Не мог вспомнить откуда, но знал: так поправлялся кто-то из своих, когда собирался сказать что-то важное и не решался.
— Кто это? — спросил он.
Оператор обернулась к стеклу, чуть подалась вбок, выглядывая.
— Мне отсюда не видно угол у окна, — сказала она. — Простенок закрывает. Кто там?
— Уже ушёл.
Он смотрел, как фигура идёт вдоль коридора — не быстро, не медленно, ровным шагом, каким ходят люди, знающие, куда идут.
— Тогда не подскажу, — сказала оператор и села обратно.
— Ладно, — сказал он. — Где заявление об отсрочке?
Оператор выдвинула ящик и положила перед ним лист.
— Здесь дата и подпись. Сорок восемь часов с момента регистрации.
Он взял ручку. Ту самую, что лежала рядом с договором. Вписал дату, поставил подпись. Договор остался лежать неподписанным, развёрнутый на пятой странице.
За стеклом коридор был пуст.
— Сорок восемь часов, — сказал он. — Я успею.
— Успеете.
Он надел на ручку колпачок и положил её обратно — параллельно краю стола, как она лежала до него. И вышел, не оглядываясь на договор. Сорок восемь часов.