В половине девятого Савельев вошёл в кабинет со стаканом кофе в одной руке и стопкой почты под мышкой. Кофе был из автомата, поэтому на вкус напоминал растаявший асфальт, но выбирать не приходилось: кулер в коридоре сдох ещё на прошлой неделе, а пить чай из Нининой кружки он не рисковал — у неё на дне жило что-то своё.
— Алексей Глебович, вам письмо, — сказала Нина Петровна из-за своего стола.
— От кого? — не останавливаясь, бросил Савельев.
— Обратного адреса нет. Почерк вроде ваш.
Он остановился. Медленно повернулся.
— Что?
— Письмо, говорю. Вам. По почте пришло, в общем мешке.
Нина Петровна протянула конверт. Плотная кремовая бумага, никаких логотипов и штампов организаций. Адрес написан от руки — чёрной гелевой ручкой, тем самым почерком, которым Савельев за годы работы научился писать быстро и неразборчиво, чтобы не тратить время на буквы.
— Это не я писал, — сказал он, сам не понимая, зачем это говорит.
— Ну, я и не говорю. Я говорю — похоже.
Савельев взял конверт, перевернул. Почтовая марка наклеена криво, чуть вверх. Штемпель гашения стоял чёткий, свежий, будто письмо прошло через отделение полчаса назад. Савельев посмотрел на дату.
Сегодня было тринадцатое.
На штемпеле стояло четырнадцатое.
— Поздравляю, — сказал он конверту. — Вы пришли из будущего.
Конверт вежливо промолчал.
В кабинете Савельев первым делом проверил телефон. Тринадцатое, среда, восемь тридцать две. В записной книжке — никаких пометок о том, что вчера вечером он писал письма. Он вообще не писал писем с тех пор, как армия закончилась, а с ней и привычка отправлять открытки маме.
Конверт он вскрыл не сразу. Сначала положил на стол, поставил рядом кофе и посмотрел на кактус, который пережил уже четырёх его заместителей. Кактус, как обычно, совета не дал.
— Ладно, — сказал Савельев и разорвал бумагу.
Внутри лежал сложенный вдвое лист. Тоже плотный, тоже кремовый. Исписан с одной стороны тем же почерком.
Савельев повернул лист. Буквы ложились ровно, его рукой — наклон вправо, градусов тридцать, «т» без перекладины, одним движением сверху вниз. Эту особенность он притащил из училища, когда конспектировал лекции со скоростью стенографистки. Знали о ней, может, человека три. Живых — двое. Он сам и его бывший однокурсник, который сейчас работал в архиве за тысячу километров отсюда.
Первая строчка:
«Не смей это выкидывать. Я знаю, что ты сейчас подумал».
Савельев хмыкнул. Эффектный ход. Тот, кто это писал, знал его привычку избавляться от мусора сразу, не накапливая.
«Ты подумал, что это чей-то неудачный розыгрыш. Так вот: нет. Письмо настоящее. Я написал его на этой самой кухне, за этим самым столом. Сегодня у меня то же тринадцатое, что и у тебя, только я его уже прожил целиком. Я — это ты. И ты узнаешь то, что я знаю. А потом сядешь и напишешь это письмо себе прошлому. Перед этим ты попробуешь всё изменить. У тебя не выйдет».
Савельев перевёл дыхание. Нина Петровна за стеной разговаривала с кем-то по телефону — голос доносился глухо, как сквозь вату.
«Завтра, четырнадцатого октября, в девятнадцать сорок пять, на пешеходном мосту через Тихую — это в парке «Липки» — будет убит мужчина. Ему будет около пятидесяти. На нём будет тёмно-синее пальто и серый шарф. Убийца ударит его ножом в шею и скроется в сторону старого кладбища. Я не знаю его имени. Я знаю только это».
Савельев перечитал абзац дважды. Пальцы, державшие лист, стали сухими и холодными.
«Самое главное — ниже. Ты захочешь поехать туда и предотвратить. Не надо. Я уже пробовал. Это моё
Это моё четвёртое письмо. Я уже пробовал всё, что ты собираешься попробовать.
В первый раз я поехал к мосту. Пришёл заранее, встал у перил, никого не окликал — просто ждал. Убийство всё равно случилось не там. На улице Ленина, в двух кварталах от нашего отдела. Погибли двое: мужчина и женщина, которая просто шла домой.
Во второй раз я решил быть умнее. Вычислил жертву по приметам, поднял людей, перекрыл все выходы к «Липкам». Убийство случилось в подъезде дома напротив моего же поста. Погибли женщина и ребёнок. Их не было в списке, потому что в первом варианте их не было вообще.
В третий раз я не стал вмешиваться. Сидел в машине, смотрел на мост и ждал. Всё произошло там, как написано. Один человек. Я потом прокручивал запись с камеры кадр за кадром и всё равно не успевал увидеть, откуда он вышел.
Из трёх вариантов этот — самый дешёвый. Один против троих, если считать меня.
Я знаю, что ты сейчас придумываешь. Встать в стороне. Не окликать. Быть рядом, но не мешать. Успеть, если что. Я тоже так думал. Я именно так и стоял в первый раз, и мне это не помогло.
Мужчина в синем пальто завтра пойдёт через мост не спеша, с пакетом в руке. Это я знаю точно — видел трижды. Если ты его окликнешь, он остановится и повернётся. Этого мгновения хватит. Убийца ждёт не его. Убийца ждёт, когда он остановится.
Поэтому единственное, что от тебя зависит, — не заговорить с ним. И не перекрывать ему дорогу.
Я не знаю, кто убийца. Не знаю, за что. Не знаю даже, тот ли это человек каждый раз. Я трижды смотрел, как это происходит, и ни разу не разглядел лица под капюшоном.
Ты не виноват. Я пишу это не для того, чтобы ты что-то изменил, а чтобы ты потом не сидел ночью на кухне и не перебирал, где именно ты мог оказаться быстрее на полминуты.
P.S. Ты посмотришь на штемпель и решишь, что это розыгрыш. Штемпель четырнадцатый. Я опустил конверт в ящик на углу Ленина и Мира поздним вечером тринадцатого. Почему он дошёл до тебя утром тринадцатого — не знаю. Я не пытался понять. Может, и надо было, но у меня было другое дело.
Никому не показывай письмо. Если расскажешь — будет хуже. Я знаю, что ты не поверишь мне до конца. Это нормально, я тоже не поверил. Но когда завтра в девятнадцать сорок пять на мосту умрёт человек, а ты будешь стоять в тридцати метрах и ничего не сможешь — вспомни, что тебя предупреждали. И не вини себя. Ты сделал всё, что мог.
Савельев дочитал до конца. Подписи не было, только постскриптум, написанный ниже, торопливее и мельче — как пишут, когда уже собираются вставать.
Лист лёг на стол. Савельев сидел неподвижно, глядя на ровные строки своего почерка.
Технически автором письма был не он. Он следователь, он видел сотни подделок. Идеальную подделку можно сделать, если есть образец. Но чтобы подделать письмо вот так — с учётом давления, наклона, просветов между буквами, даже микротрещин в чернильном штрихе, которые появляются при быстром письме дешёвой ручкой, — нужен не просто графолог. Нужен оригинал.
Он поднял трубку внутреннего телефона. Набрал две цифры.
— Балашов? — сказал он. — Ты вчера вечером ко мне домой не заезжал? Ну, мало ли, документы там оставить?
— Нет, — ответил Балашов сонно. — А что?
— Да так. Показалось.
Он положил трубку. Ручка лежала на столе.
Он не писал писем. Он вообще не писал писем с тех пор, как армия закончилась, а с ней и привычка отправлять открытки маме.
А если писал — то почему не помнит?
Савельев достал из ящика чистый лист. Взял ручку. Вывел на бумаге: «Не смей это выкидывать». Сравнил с письмом. Почерк совпал до последней закорючки.
Он посидел так с минуту. Потом аккуратно сложил письмо, убрал его вместе с конвертом во внутренний карман пиджака, на место, где всегда носил служебное удостоверение, — чтобы не потерялось. Встал. Подошёл к окну.
За окном был обычный октябрьский день. Серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие, ссутулившиеся от ветра. Савельев смотрел на улицу и ловил себя на том, что уже прикидывает: от угла до перил метров сорок, фонарь один, камера на магазине, кажется, не работает с лета. Он делал это раньше, чем успевал подумать, — как делал всегда.
Он понял, что уже решил.
Он поедет туда. Не завтра, а сейчас. Посмотрит на мост, на парк, на подходы. Найдёт эту чёртову скамейку, камеры, посты, пути отхода. Сделает всё, что умеет, потому что он следователь и потому что иначе не может.
А если письмо правда — если это правда правда, — он хотя бы увидит всё своими глазами. И тогда будет решать.
Савельев снял пиджак со спинки стула. Накинул, поправил воротник. Сунул руку в карман — нащупал письмо. Лист бумаги, который весил сейчас как кирпич.
Нина Петровна заглянула в дверь:
— Алексей Глебович, вы куда? Тут Логинов пришёл, по вчерашней краже, он записан.
— Пусть подождёт, — сказал Савельев.
Он вышел в коридор, не оглядываясь. Пальцы во внутреннем кармане сжимали конверт с завтрашней датой.
На пороге он остановился на секунду, глядя на серый день, и сказал вслух, тихо, для себя:
— Ну что ж. Посмотрим, чья правда.
Дверь отдела захлопнулась за ним с тяжёлым, окончательным стуком.