Коробку он вскрыл прямо на кухне — в комнате было негде. Внутри, под пенопластом, лежал андроид: домашний, средней руки, с двумя потёртыми надписями на предплечье — серийник и логотип фирмы, которая, кажется, лет пять как закрылась. Списанная модель. В объявлении стояло «б/у, состояние нормальное, память чистили, нюансы».
Слово «нюансы» ему сразу не понравилось. Но цена была такая, что придираться казалось глупо. Нового он бы не взял никогда, а этот обошёлся в половину зарплаты.
Он вытащил тело, пристроил спиной к кухонному шкафу, подсунул под затылок сложенное полотенце, чтобы не бился о дверцу, и нашёл в коробке кабель. У андроида был свой разъём — не USB, а плоская хрень на восемь контактов, как зарядка от старого ноутбука, только шире. Кабель лежал на дне, в пакетике, вместе с выцветшей бумажкой на трёх языках.
Бумажка сообщала, что при первом подключении рекомендуется полная диагностика, а при потере памяти — неполное восстановление из служебного архива. Он прочитал трижды, ничего не понял и включил как есть.
Андроид открыл глаза.
Кожа на лице была серовато-жёлтая, но глаза работали: линзы сфокусировались, зрачки дёрнулись, обвели комнату и остановились на нём.
— Добрый вечер, — сказал андроид ровным голосом.
Никакого металлического звона. Никаких модуляций. Голос.
— И тебе, — сказал он.
— Обнаружены повреждения банка памяти. — Андроид мигнул. — Требуется восстановление. Рекомендую подключить служебную станцию.
— Нет у меня станции. Есть ты и я. Дальше что?
Андроид не ответил. Глаза погасли разом, будто в комнате выключили свет.
«Ну вот. Ползарплаты за посидеть».
Он обошёл его, ткнул в панель на груди — там ничего не было, кроме шва. Кнопки тоже не было. Он сел на стул и стал ждать.
Ждать пришлось минуты полторы. Потом андроид опять открыл глаза, но смотрел уже не на него, а в шкаф.
— Диагностика завершена, — сказал он. — Четыреста двенадцать секторов повреждено. Тридцать один восстановлен частично. Для доступа к полному архиву необходим носитель.
— Носитель — это я.
Он выдернул из кармана телефон. Не подошёл. Тогда он вспомнил про старый планшет в столе — вайфайный, дышит через раз, но экран целый. Принёс, положил перед андроидом. Тот поднял руку, медленно, будто она на шарнирах с задирами, и коснулся экрана кончиком пальца.
Планшет мигнул.
— Установлено соединение. Начинаю восстановление.
Восстановление шло обрывками. На экране открылось окно — список строк, половина серые, часть красные, с крестиком. Он полистал, ничего не понял: служебные логи, датчики, сенсорика, калибровка, кулинарные рецепты — андроид был из тех домашних, которые ещё и готовят, только он не собирался подпускать его к плите, пока не разберётся.
Он долистал до конца и наткнулся на папку без названия. Значок у неё был чужой — не системный, из старых версий. Он ткнул пальцем.
Внутри лежал один файл. Видео. Датировано — он посмотрел дважды — через три дня.
«Часы сбились».
Он открыл системные настройки. Время стояло верное, он сверил с телефоном, минута в минуту. Часовой пояс тоже верный.
Он вернулся к файлу и ткнул в него.
Видео открылось во весь экран.
Это была его кухня.
Та же столешница, тот же свет из-под шкафов, та же трещинка на углу — он сам её оставил прошлой осенью лопаткой. Магнит на холодильнике, с облезшей надписью «не забудь выключить утюг», стоял на месте. Он даже наклонился вбок и посмотрел на настоящую кухню, сравнить. Настоящая была чуть грязнее: на столе стояла кружка, а на записи её не было.
Он перевёл взгляд на экран.
На записи лежал человек.
Мужчина, на полу, неловко свернулся на бок — одна рука зажата под телом, вторая выброшена вперёд. Голова повёрнута к камере, но лица почти не видно: половина в тени от стола. Он видел затылок, тёмные волосы, висок, кусок щеки. И футболку. Серую, с растянутым воротом — ту самую, в которой он сегодня ходил на работу.
Он отмотал назад.
Мужчина на полу не двигался. Он попробовал приблизить — растянуть картинку пальцами. Щека, висок, тень. Лица не видно. Убийцы тоже не видно. Ни людей, ни тени, ни края чужой руки. Только кухня. Только он.
Запись была длиной четыре минуты одиннадцать секунд. Фигура появлялась не сразу. Первые три с чем-то — пустая кухня. Тот же свет. На столе ничего. По кухне никто не ходит, камера не двигается, стоит низко, где-то на уровне стола. Просто кухня.
Под конец свет менялся — поздно вечером, перед тем как гаснут верхние панели. И в самом конце в кадр входил человек. Не вошёл — появился уже в кадре, на полу, сразу. Как будто запись вырезана. Пропущен вход, падение, удар.
Он отмотал на секунду. Потом ещё на секунду. Между «пустой кухней» и «телом» не было ничего. Ни человека с оружием, ни драки, ни звука. Просто в один момент кухня была пустая, а в следующий на полу лежал он.
Тогда он заметил то, что раньше пропустил. По самому низу кадра, тонкой серой полоской, шёл служебный слой — мелкие цифры, которые андроид писал поверх картинки. Он разглядел у правого края два значения, стоявшие в самом конце файла: «пульс — ноль» и «температура — двадцать один и шесть». Ниже, ещё мельче и почти нечитаемо: «мониторинг прекращён вручную».
Двадцать один и шесть. Это же не воздух. Это тело. Остывшее.
Он отшатнулся от планшета. Потом заставил себя вернуться и посмотреть ещё раз. Цифры стояли на месте. Он их не придумал. И «вручную» — тоже не придумал.
— Удали, — сказал он андроиду.
Андроид не ответил.
— Файл удали. Слышишь?
Андроид мигнул.
— Операция отклонена.
— Почему?
— Файл помечен как системный.
— Кем помечен?
Пауза.
— Не определено.
Он нагнулся над планшетом и стал делать это руками. Выделил файл — из-под пальца потянулась строка, потянул в корзину — корзина не открылась. Нажал «удалить» — окно закрылось, файл остался на месте. Открыл терминал, который нашёл в глубине настроек, вбил команду, какую помнил ещё со студенческих времён. Ответ пришёл сразу: «Недостаточно прав».
Он попробовал переименовать. Переименовалось. Через секунду значок вернулся к прежнему виду. Он ткнул копировать на флешку — копирование дошло до половины и оборвалось. Он выдернул флешку, вставил в телефон — на телефоне пусто.
— Андроид. Откуда у тебя этот файл?
Пауза на этот раз была длинная.
— Данные недоступны.
— Ты знаешь, что ты его хранишь?
— Данные недоступны.
— Ты его хранишь? Да или нет.
— Не могу ответить, — сказал андроид.
Он впервые подумал, что голос у него не такой уж ровный.
Он включил запись с начала. Поставил планшет боком, чтобы видеть и его, и реальную кухню одновременно.
Столешница. Трещинка. Дверца под мойкой. Магнит. Стул, который он сам сдвинул сегодня, когда полез за коробкой. На записи стул стоял ровно так же, как сейчас. Он специально сдвинул его обратно на полметра и посмотрел на экран.
Стул на записи остался на прежнем месте.
Он подождал секунду. Может, оно обновляется. Но нет — стоял как стоял.
Он снова сдвинул стул. Ничего.
Так. Значит, файл не живой. Значит, это запись. Значит, кто-то её сделал раньше, а андроид просто хранил.
Он выдохнул.
А потом посмотрел на правый угол своего стола.
На записи угол был другой. У него сейчас там лежали ключи и скомканная квитанция. На записи — ни ключей, ни квитанции. Зато был планшет. Тот самый планшет, который он держал в руках, только экраном вверх. На экране висел какой-то текст, не разобрать.
«Мало ли где он мог лежать».
Он взял телефон. Не придумал, кому звонить. В полицию с «на моём андроиде видео, где меня убивают» — это минус час и объяснительная, а может, и психушка. Друзьям — решат, что пьяный. Матери он звонить не станет.
Он положил телефон.
И тут ему пришло в голову простое. Если на записи планшет стоит на столе, в этом углу, экраном вверх — путь он там не стоит. Тогда этой картинки не будет. Некуда будет встать.
Он открыл нижний ящик, сунул планшет туда, экраном к стенке, и задвинул ящик коленом.
Хорошо.
Он постоял. Потом посмотрел на андроида, на ящик, на андроида.
Вот только проверить он теперь ничего не мог. Файл был там.
Он выдвинул ящик, вынул планшет, вернулся к столу и положил его на правый угол — экраном вверх, как на записи. Иначе текст не прочитать.
Пальцы у него были холодные.
Он ткнул в файл.
Запись стала длиннее.
Когда он открывал её в первый раз, таймер показывал четыре минуты одиннадцать секунд. Сейчас в углу стояло четыре девятнадцать.
Он сразу посмотрел на конец. Конец был тот же: тело на полу, последний кадр, ноль пульса. Значит, прибавилось не в конце. Прибавилось в дыре.
Он перемотал туда, где кухня была ещё пустая, а тело только должно было появиться. Между ровным светом и последним кадром раньше не было ничего — ни секунды перехода. Теперь там стояли восемь секунд.
На этих восьми секундах он входил в кухню.
Спиной к камере, лицом к столу. Он нёс планшет и клал его на правый угол. Экраном вверх. Текст на экране не читался — то же самое, что и сейчас. Та же серая футболка. Тот же свет. Он наклонялся над столом ровно так, как наклонился бы, чтобы разглядеть цифры внизу кадра.
Раньше этих секунд не было. Раньше между пустой кухней и телом не было ничего.
А теперь в этом «ничего» стоял он и клал планшет на то же самое место, куда положил его минуту назад.
Он отшатнулся. Планшет остался на столе. На экране он всё ещё стоял в кухне — там, в записи, — и всё ещё держал руку над столом.
Он посмотрел на свои руки. Потом на ящик, который сам открыл и закрыл. Потом на андроида.
Если бы он уехал, он бы этого не увидел. А чтобы увидеть, ему надо было вернуться в эту кухню и поставить планшет на стол. Экран вверх.
Он этого и хотел — узнать.
Он медленно выпрямился.
Андроид повернул голову и посмотрел на него.
— Восстановление памяти продолжается, — сказал он ровным голосом. — Осталось двадцать минут.