Капитан считал воздух вслух, потому что тишина давила сильнее цифр.
— Часов десять, — сказал он. — Может, двенадцать, если все будут спать и не орать. Восемь, если начнём бегать.
Цифры были приблизительные, и все это понимали. Датчик врал ещё до пожара, и капитан верил не стрелке, а доктору — тот считал по поглотителю и по тому, как быстро у людей начинают болеть головы. Точнее не знал никто, и уточнять было нечем.
В отсеке управления горел только аварийный плафон. Красный, мигал раз в две секунды, и от него на переборке дрожало неровное пятно. Пахло горелой изоляцией и мокрым металлом. Под ногами гудела очистка, но с присвистом, будто в трубе застряла крошка.
Акустик сидел в наушниках, прижав ладонь к корпусу. Доктор возился у поглотителя, проверяя фильтры. Механик был в корме, за переборкой, и его голос из динамика звучал так, будто он говорил из бочки.
На пульте, среди живых экранов, висел один мёртвый. На нём так и осталось: «НЕТ СВЯЗИ».
— Сколько у нас по факту? — спросил капитан.
— По факту — меньше, чем ты сказал, — ответил доктор, не оборачиваясь. — Если все будут спать по очереди и не орать.
— Значит, считаем от меньшего. Оптимизма у нас всё равно нет.
Он не успел договорить. Три удара по корпусу прозвучали глухо, ровно, с одинаковой паузой. Капитан почувствовал их пятками — металл отозвался короткой дрожью, как будто снаружи кто-то стукнул ладонью.
Акустик снял наушники.
— Это не мы, — сказал он.
— Проверь.
— Уже. Насосы стоят. Течение почти ноль. Корпус чистый. Ни винтов, ни обломков.
— Может, крепление сорвало?
— Крепление не стучит три раза с интервалом в секунду.
Стук повторился. Те же три удара, та же пауза. Капитан посмотрел на часы. Прошло ровно восемь секунд.
— Оно повторяет, — сказал доктор.
— Или совпадает, — ответил акустик.
— С чем?
Акустик не нашёлся. Он снова надел наушники и повернул ручку усиления. В динамике зашипело.
— Гидрофон слышит. Источник — за бортом, в носовой полусфере. Метрах в трёх. Может, ближе.
— В трёх метрах на глубине восемьсот, — сказал капитан. — Восемьдесят атмосфер. Человек в гидрокостюме там не выживет. Даже если очень захочет.
— Значит, не человек, — сказал доктор.
— Или человек в чём-то, чего мы не знаем, — сказал капитан.
Он подошёл к пульту. На экране горела схема лодки: корпус, отсеки, шлюз. Красная линия обрывалась у носовой переборки — там, где после пожара вырубился главный кабель. Двигатель стоял. Балластные насосы не запускались. Всплыть можно было только вручную, если механик справится с заклинившим клапаном.
— Механик, — сказал капитан в интерком. — Ты слышал?
— Слышал, — отозвался тот. — У меня тут свой стук. Вентилятор задевает.
— Сколько тебе нужно, чтобы запустить клапан?
— Час. Может, два. Если не сорву резьбу.
— У тебя час.
— Понял.
Капитан выключил интерком. В отсеке снова стало тихо. Слишком тихо. Он слышал, как доктор дышит через нос, как акустик потирает ладонью колено, как где-то за переборкой капает конденсат.
— Спасатели, — сказал доктор. — Мы же давали аварийный сигнал.
— Давали, — согласился капитан. — Только спасатели не стучат. У них гидроакустический вызов. Код, частота, всё как положено.
— Может, у них передатчик сдох.
— И они решили постучать?
— Люди в панике делают странные вещи.
Капитан посмотрел на акустика.
— Ответь им. Три коротких, два длинных.
Акустик кивнул. Он взял передатчик и отбил сигнал: три коротких удара, два длинных. В динамике отозвалось эхо. Потом — тишина. Доктор смотрел на корпус, акустик — на динамик. За переборкой механик перестал возиться с железом, и это было слышно лучше всякого ответа. Капитан считал секунды. На семнадцатой снаружи ответили. Те же три коротких, те же два длинных.
Доктор выдохнул.
— Слышали? Оно поняло.
— Или повторило, — сказал акустик. — Эхо. Или механика. Я не могу отличить.
— Можешь?
— Могу. Это не эхо.
Капитан придвинулся к пульту.
— Ладно. Азбуки у нас нет. У нас есть один удар и два. Больше мы ему не объясним.
Он приложил ладонь к переборке. Металл был холодный и мокрый от испарины. Отбил один раз.
Снаружи ответили один раз.
Отбил два.
Ответили два.
— Повторяет, — сказал акустик.
— Или соглашается.
— Проверим. Дай ему то, чего не бывает.
Капитан отбил рваный, бессмысленный набор: один, пауза, три подряд, пауза, один, два. Снаружи вернули в точности, вместе с паузами.
— Всё, — сказал акустик. — Это не ответы. Это зеркало.
— Значит, спросить мы ничего не можем, — сказал капитан. — Мы можем только посмотреть, что оно сделает с тем, что услышало.
Он не сразу заметил, что делает. Пальцы сами отбили короткую серию — ту самую, которую они передавали два часа назад, когда горел двигатель и весь отсек был в дыму. Аварийный вызов: пять коротких, три длинных, сбой, ещё два коротких. Он тогда сбился, рука дрогнула, и в конце получилось лишнее.
Снаружи ответили. Пять коротких. Три длинных. Сбой. Два коротких. И то самое лишнее.
В отсеке стало холодно. Не от воздуха — от того, как все одновременно перестали двигаться.
— Это было два часа назад, — сказал доктор.
— Да.
— Оно тогда нас слышало.
— Или ему передали, — сказал акустик. — Запись. Такое по воде уходит далеко, если знать куда слушать.
— Уходило, — согласился капитан. — Только оно пришло. Пришло на вызов.
Он ещё раз приложил ладонь к переборке и отбил четыре удара. Пауза. Ещё четыре.
— Что это? — спросил доктор.
— Нас четверо. Пусть скажет, сколько.
Ответ пришёл быстро. Три удара.
— Три, — сказал доктор. — Ошиблось.
Капитан отбил ещё раз. Четыре. Ответ: три.
— Оно не ошибается, — сказал капитан. — Оно считает.
Он посмотрел на переборку, за которой была корма.
— Механик за гермодверью. В этом отсеке трое. Оно считает тех, кого чувствует.
Доктор медленно опустил руку, которой держался за скобу.
— Через корпус?
— Через корпус. Восемьдесят атмосфер, сталь, и оно всё равно считает.
— Может, оно просто ошиблось, — сказал доктор.
— Один раз. Не три.
Капитан не слушал, что ему ответят. Он смотрел на схему лодки. Носовая полусфера, шлюз, гидрофон. Три метра до источника.
— Акустик, — сказал он. — Ты говорил, источник в носу. Он стоит на месте?
Акустик надел наушники. Покрутил ручку. Прижал ладонь к корпусу, потом отнял, потом прижал снова, будто проверял, не обманывает ли его собственный слух.
— Нет, — сказал он медленно. — Он сместился. Метра на полтора вдоль борта. И ещё. Идёт медленно, ровно. Как по рельсу.
— По какому рельсу?
— Вдоль обшивки. Держит дистанцию. — Акустик поднял голову. — И я слышу мотор. Тонкий, высокий. Электрический. Не такой, как у нас. И винт маленький, частый.
— Аппарат, — сказал капитан. — Похоже на аппарат.
— С чего ты взял? — спросил доктор.
— Потому что он ходит по прямой вдоль борта и не касается корпуса, пока ему не надо. Живое так себя не ведёт. Живое либо тычется, либо уходит.
Он подошёл к носовой переборке. Иллюминатор был один — маленький, в ладонь, с толстым стеклом в раковине от давления. За ним стояла чернота и своя же испарина на стекле.
Капитан погасил аварийный плафон. Стало совсем темно, и в этой темноте за стеклом проступило пятно света. Слабое, зеленоватое, ровное. Оно висело метрах в двух, чуть ниже уровня иллюминатора, и в его свете была видна рама — сварная, из тонких труб, — и рука. Не человеческая. Шарнирная, в три колена, с зажимом вместо кисти.
Рука поднялась, качнулась и стукнула по обшивке. Три раза.
Капитан вернул плафон.
— Аппарат, — сказал он. — Маленький. Работает от электричества, ходит сам.
— И молчит, — сказал акустик. — Я слушал эфир. Ни пинга, ни вызова. Модем у него или сдох, или его там нет.
— Тогда он стучит, потому что больше нечем, — сказал капитан. — Зажимом по обшивке. Это единственный канал, который у него остался.
— И что он нам этим говорит? — спросил доктор.
— Пока только то, что слышит и считает. — Капитан вытер ладонь о комбинезон. — Дальше вопрос другой. Почему он не прицепит трос и не вытащит нас?
Он открыл журнал и провёл пальцем по последним записям — не по стрелкам, а по тому, что записывал сам, от руки, потому что датчикам уже не верил.
— Мы сидим в грунте. — Он показал доктору строчку. — И у нас отрицательная плавучесть. Если он дёрнет нас за носовой рым, он вырвет рым. Или порвёт трос. Или перевернёт нас, и тогда мы пойдём вверх дном, а внутри будет всё, что было внутри.
— Значит, надо сбросить балласт, — сказал акустик.
— Надо сбросить балласт, — согласился капитан. — Вручную. Потому что насосы стоят.
В интеркоме щёлкнуло. Механик, видимо, слушал всё это время и молчал, потому что ему было нечего сказать. Теперь сказал:
— Клапан заклинил. Я до него дотянусь, но не быстро. И там придётся дунуть воздухом. Много воздуха.
— Сколько?
— Половину аварийного. Может, больше. Смотря как пойдёт.
Капитан посмотрел на воздушный щит. Стрелка стояла там, где стояла. Доктор смотрел на капитана.
— Мы потратим воздух, — сказал доктор. — Тот самый, которым дышим. На то, чтобы всплыть.
— Да.
— А если он не потянет?
— Тогда мы останемся здесь с половиной воздуха и без балласта.
— И без вариантов.
— И без вариантов, — сказал капитан.
Доктор закрыл крышку поглотителя и вытер руки о штаны.
— Мне не нравится это решение.
— Мне тоже. — Капитан подошёл к переборке и отбил три коротких, пауза, один длинный. Потом ещё раз.
Снаружи ответили тем же — точным повтором, будто аппарат записал и вернул.
— Принял, — сказал капитан. — Механик.
— Здесь.
— Открывай клапан. Действуй медленно. Если сорвёшь резьбу — мы тут все останемся до весны.
— Понял, — сказал механик. — Дай мне двадцать минут.
— У тебя пятнадцать.
— Всегда пятнадцать.
В интеркоме щёлкнуло, и стало слышно, как он возится: скрип, короткий удар железа о железо, шорох комбинезона о переборку. Капитан слушал это внимательнее, чем слушал бы собственный пульс. Доктор тем временем достал из ящика два респиратора и положил на пульт, чтобы были под рукой.
— На случай, — сказал он. — Если там шибанёт.
— Шибанёт.
— Тогда пусть лучше лежат здесь.
Прошло девять минут. Стук снаружи не повторялся. Аппарат стоял у носа, ровно, терпеливо, и его моторчик тянул одну высокую ноту, и от этой ноты у капитана начинало ломить в переносице.
На двенадцатой минуте механик выдохнул в интерком так, что динамик захрипел.
— Пошло. Клапан пошёл. Держитесь, сейчас будет.
Шипение началось не сразу. Сначала это был звук, будто где-то далеко открыли бутылку. Потом он вырос в ровный, злой свист, и лодку повело. Капитан почувствовал это коленями: палуба дрогнула, наклонилась, и красный плафон качнулся на проводе, отбрасывая пятно не на переборку, а на потолок.
— Балласт пошёл, — сказал акустик. — Нос поднимается.
— Рано радуешься, — сказал капитан. — Мы ещё в грунте.
Свист оборвался. Лодка качнулась обратно и застыла, будто передумала.
— Ещё немного, — сказал механик в динамике. — Ещё чуть-чуть.
— Погоди, — сказал акустик.
Он снял одну чашку наушников и придержал её у виска, будто так было слышнее.
— Он ушёл с борта. Быстро. В нос. И там шаркает. Металл по металлу, короткими рывками.
Капитан приложил ладонь к переборке. Через сталь шло неровное: скрип, шорох, глухой рабочий стук. Совсем не тот, считающий, ровный. Так стучат инструментом, когда им работают, а не когда им разговаривают.
— Он цепляется, — сказал капитан.
— За что? — спросил доктор.
— За носовой рым. — Капитан ткнул пальцем в схему, в самую точку у форштевня. — Вот он. Один, под подъём. Его ставили, чтобы брать краном в доке. Сверху. На ровном киле.
Скрип повторился, длиннее. Лодку потянуло — мягко, на палец, будто кто-то взялся за нос и попробовал, крепко ли сидит.
— Прицепился, — сказал акустик. — Трос натянут. Гудит. Тонко так, на высокой ноте.
— Откуда у него трос? — сказал доктор.
— Оттуда же, откуда мотор. Он к нам не в гости пришёл. — Капитан убрал ладонь с переборки. — И тянуть сейчас нельзя.
— Почему?
— Потому что мы в грунте. Он вырвет рым вместе с куском обшивки. Или порвёт трос. Или перевернёт нас через нос, и тогда всё, что не прикручено, полетит в лобовую переборку. То есть мы.
— А если он потянет медленно? — спросил доктор.
— Медленно он нас не вытащит. Нас держит не только вес. Нас держит грунт. Мы в нём как зуб в десне.
— Красиво сказал, — заметил акустик.
— Стараюсь.
Капитан вернулся к интеркому.
— Механик. Сколько ты уже дунул?
— Половину аварийного. Может, чуть больше.
— Ещё сможешь?
— Смогу. Только потом у нас останется на дыхание и на то, чтобы открыть верхний люк. И всё.
Доктор уже считал. Он ничего не сказал вслух, но посмотрел на поглотитель, потом на людей, и капитан понял без перевода: было десять, станет шесть. Может, пять.
— Считаем от пяти, — сказал капитан. — Сначала отрываемся сами. Только потом он тянет. Механик, по моей команде.
— Понял.
— Всем закрепиться. Всё, что может упасть, — в ящик.
Доктор снял с пульта оба респиратора, убрал в ящик, но крышку не захлопнул, оставил на ладони. Акустик подтянул ремень на кресле, поправил наушники и взялся за скобу. Капитан положил ладонь на пульт, придавил журнал, чтобы не соскользнул.
— Давай.
Шипение на этот раз было коротким и злым, как кашель. Палуба под ногами поползла — медленно, с натугой, с противным скрежетом металла о грунт. Плафон качнулся и задел переборку. Доктор присел, придержал ящик коленом.
— Идёт, — сказал акустик. — Нос поднимается. Идёт.
Скрежет оборвался. Лодка мотнулась, будто её отпустили, и в тот же момент трос выбрал слабину. Удар пришёлся в нос — гулкий, тяжёлый, он прошёл по корпусу до самой кормы. Доктор сел на палубу. Капитан прикусил язык, почувствовал во рту железо. Плафон замигал быстрее, будто и он испугался.
Потом дёрнуло ещё раз, мягче, и наступило странное состояние: не покой и не ход, а натянутая струна. Гудело всё — корпус, трубы, воздух в отсеке.
— Держит, — сказал капитан.
— Держит, — подтвердил акустик. — Четыре градуса на нос. По пузырю.
— Датчик?
— Мёртвый. По пузырю и по ушам.
— Значит, по ушам.
Снаружи, по обшивке, три раза стукнули. Ровно, спокойно, будто спрашивая: «Ну как вы там?»
Капитан посмотрел на акустика. Тот снял наушники.
— Это не эхо, — сказал акустик. — Это он. Он спрашивает.
— Значит, ответим, — сказал капитан.
Он подошёл к переборке, положил ладонь на холодный металл и отбил три раза. Потом ещё три, для верности.
Лодка шла вверх ровно, с той скоростью, с какой поднимают что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. Гул не прекращался, но перестал быть угрозой и стал работой. Доктор поднялся с палубы, поставил ящик на место и вытер ладонь о штаны.
— Шесть часов, — сказал он. — Плюс-минус час. Если не орать.
— Не будем.
— И ещё. — Доктор кивнул наверх. — Наверху люк. Кто-то должен его открыть.
— Откроем.
— Если давление наверху позволит.
— Откроем, — повторил капитан.
В динамике механик ругался сквозь зубы и перевязывал руку — он этого не говорил, но по тому, как он дышал и как шелестел бинт, было слышно.
Капитан поймал себя на мысли, которая не давала ему покоя с самой первой минуты. Аппарат он видел своими глазами: рама, шарниры, зажим вместо кисти, зелёный огонёк за стеклом иллюминатора. Но аппараты не приходят сами. Кто-то его собрал, кто-то заряжает ему батареи, кто-то знает, что здесь внизу. И этот кто-то ещё не сказал, сколько будет стоить спасение.
— Спроси у него, — тихо сказал доктор. — Спроси, кто его прислал.
Капитан помолчал.
— Спрошу, когда выйдем, — сказал он. — Если будет чем спросить.
Доктор кивнул и поднял с палубы респиратор.
Акустик снова надел наушники и повернул усиление. В динамике шуршало, тянуло свою ноту, и в этом шуршании раз за разом повторялись три коротких удара. Ровно. Терпеливо. Как будто снаружи ждали, что кто-то внизу всё-таки ответит.