Раскольников убивает не только и не столько из-за денег. Он убивает потому, что заранее решил: есть люди, чью жизнь он вправе взвешивать, и есть он — человек отдельной категории.
Именно поэтому сочувствие к нему в романе не выдают на входе. Достоевский строит путь к герою так, чтобы читатель сначала споткнулся, а уже потом начал жалеть. В обратном порядке почти не получается.
Сразу договоримся: я не собираюсь делать из Родиона Романовича исчадие и утверждать, что он не заслуживает понимания. Просто школьная память услужливо оставляет нам удобный портрет: бедный студент, голодный, мать, сестра, «теория», потом мучения и раскаяние. Портрет неплохой. Он только сильно неполный.
Где привычная формула права
Бедность — правда. Долги, каморка, похожая на гроб, комната, где не развернуться. Мать, сестра — люди, о которых он постоянно помнит. Обстоятельства давят.
Тут школьная формула не врёт. Бедность выжигает человека, и Достоевский знает это лучше нас с вами.
Но, смотрите, какая штука: бедность объясняет состояние героя. Она не объясняет, почему ему понадобилось неделями измерять чужую квартиру.
Каким он пришёл к первой странице
Если перечитать начало романа без школьной рамки, бросается не нищета, а отчуждение. Повествователь прямо говорит, что герой «углубился в себя и уединился от всех». Не «нужда заставила замкнуться» — уединился. Раздражается из-за «обыденной дребедени» общения. Испытывает к людям «злобное презрение».
Презрение, заметьте, не только к богатым. Презрение к людям вокруг, к их быту, разговорам, суете.
Это не для того, чтобы повесить на героя ярлык. Важнее другое: убийство в романе растёт не из пустого кошелька, а из уже готовой почвы.
Топор, подведённый под теорию
Мы привыкли к слову «теория», и оно звучит почти академически. Как будто где-то на кафедре сидел молодой человек и безобидно рассуждал о человечестве.
А теперь посмотрим, как эта «безобидная» теория выглядит на практике. Недели на обдумывание. Изученный маршрут. Запомненное расположение комнат, ключей, привычек ростовщицы Алёны Ивановны. Лизавета, её сестра, в плане не была — она просто оказалась на месте.
Ничего себе «игрушка». Великий человек, которому всё дозволено, ползает по лестнице и запоминает, где хозяйка держит ключи. Романтики тут ноль. Тут не подвиг, а техника.
И когда он сам назовёт замысел «фантазией» и «игрушками», это скорее самообман, чем объяснение. Человеку легче думать, что он играет, чем признать, что он готовится.
Он сам сказал, зачем
Теперь главное место, из-за которого я вообще взялся за этот текст.
Разговор с Соней. Сцена, где герой сам вынимает из своего преступления все оправдания, на которых обычно держится жалость к нему.
Он говорит, что убил не ради денег. Не для того, чтобы помочь матери и сестре. Не для того, чтобы стать благодетелем человечества. Он хотел узнать одну вещь: может ли он переступить через запрет и относится ли к тем, кому всё позволено. В его собственном признании звучит формула, которую невозможно выбросить: «вошь ли я, как все, или человек».
Мы можем часами спорить о внешних причинах. Он сам выбрал другую версию.
Можно возразить: он просто запутался и не понимает собственных мотивов. Допустим. Но если человек несколько недель готовит убийство, а потом не может объяснить, зачем это сделал, — это не отменяет его ответственности. Скорее, увеличивает.
В статье, которую обсуждает следователь Порфирий Петрович, человечество делится на «обыкновенных» и необыкновенных. Необыкновенным, по этой логике, дозволено переступать через закон ради идеи или большой цели.
Звучит отвлечённо, пока не понимаешь, что перед тобой не философия, а иерархия. Кто-то в ней — материал. Кто-то — распорядитель.
И это, на мой взгляд, самое неприятное в образе. Не сам факт убийства — на то и роман. Неприятна уверенность, что существует категория людей, чью жизнь можно занести в расход. Раскольников эту уверенность не выстрадал, а присвоил себе заранее.
В разговоре с Порфирием он держится надменно и уклончиво, пытаясь представить рассуждение как чистую теорию в стороне от крови. А топор уже был.
Он умеет чувствовать. И это ничего не отменяет
Тут я обязан остановиться и признать: Раскольников — не бездушная машина.
Сон о забитой лошади — один из самых сильных эпизодов романа. Герой видит во сне, как мужики насмерть забивают кобылу, и просыпается в ужасе. Он действительно умеет чувствовать чужую боль. Он помогает Мармеладовым. Он защищает Соню. Переживает за мать и сестру.
Всё так. И вот вопрос: что это меняет?
Сочувствие к людям вообще и способность переступить через конкретного человека прекрасно уживаются в одном человеке. Иногда именно так и работает: человек сострадателен на расстоянии, а на расстоянии вытянутой руки становится расчётливым. В романе это мне кажется страшнее любой картинной злобы.
Дальше — реплика, о которую ломается версия голой корысти. Он почти не пользуется похищенным. Прячет вещи под камнем и просто оставляет их там. Убивал, по его собственным словам, «для себя одного».
Значит ли это, что деньги не были причиной? Нет, так сказать нельзя, это было бы слишком просто. Материальные обстоятельства там есть. Но похищенные вещи, которые он почти не тронул, показывают: деньги не были главным двигателем. Главным двигателем было другое — проверка.
Он как будто купил билет в категорию людей, которым всё можно, и обнаружил, что билет не работает.
Если бы роман был только про мучения совести, герой в какой-то момент признал бы убитую человеком.
А перед явкой с повинной он всё ещё называет Алёну Ивановну «гадкой» и «зловредной» старухой, будто убийство ростовщицы и не преступление вовсе. Он готов признать свою слабость — но не то, что лишил жизни человека.
Вот это, пожалуй, самая честная деталь в романе. Мучение и раскаяние — не одно и то же. Раскаяние начинается с того, что другой становится настоящим. Герой пока мучается собой.
Та же тема в сцене с Соней. Он приходит не с повинной головой, а с формулировкой. Сначала говорит, что убил «не человека», а будто бы «вошь». Потом — что «сам себя убил».
Соня этой логики не принимает. Она отвергает подмену и требует от него прямых слов: «Я убил». Человека. Не вошь, не принцип, не себя самого.
Здесь важен даже не поступок Сони, а то, что она не «спасительница из финала» и не тихий ангел. Это отдельная нравственная позиция, которая с ним спорит и не сдаётся.
В эпилоге Раскольников на каторге. И вот что легко забыть: полноценного раскаяния там сразу нет. Он ещё считает себя умнее и сильнее окружающих. Путь к перелому только начинается.
Исследователь Д. Д. Фридлендер описывает этот путь как длительное сопротивление, из которого герой постепенно выходит к признанию нравственной правоты Сони. Это, конечно, толкование, а не строка из романа, но оно совпадает с тем, как звучит текст: роман заканчивается на пороге, а не после порога.
Что со всем этим делать
Я не предлагаю перестать жалеть Раскольникова. Жалеть его есть за что, и сам Достоевский не выписал его однозначным злодеем — иначе роман получился бы плоским.
Я предлагаю другое: не ставить жалость первой. Сначала признать, сколько в этом человеке готовности распоряжаться чужой жизнью, сколько презрения к «обыкновенным», сколько желания записать себя в особый разряд. Только потом сочувствие. Тогда оно получается честным, а не бесплатным.
Разница простая. Оправдание говорит: обстоятельства довели. Сочувствие говорит: ему тяжело — и он всё равно выбрал.
Первый вариант мы помним со школы. Второй есть в романе. Спор этот идёт с 1866 года, когда «Преступление и наказание» печаталось в «Русском вестнике» частями. И мне кажется, роман и не рассчитан на то, чтобы однажды закрыть этот вопрос. В этом, пожалуй, и его сила.