Самое страшное в «Солярисе» происходит не на планете и не в океане. Оно происходит в комнате, где Крис Кельвин остаётся наедине с женщиной, которую считал потерянной.
Звучит как завязка мелодрамы. И тут самое время сказать: нет, это не мелодрама. Это способ, которым Лем проверяет главную идею романа на живом человеке. Потому что одно дело — рассуждать о невозможности контакта с чужим разумом. И совсем другое — когда этот контакт возвращает тебе твою собственную вину.
Сначала все ждут океан
С «Солярисом» обычно происходит странная штука. Его помнят как большую философскую фантастику о невозможности понять другого. И это не неправда.
Океан Соляриса — гигантская органическая форма, возможно разумная, но не поддающаяся человеческой классификации. Исследователи долго пытаются его описать, строят гипотезы, спорят о природе, но надёжного ответа так и не получают. В романе нет сцены, где океан наконец объясняет, чего хочет. И это принципиально.
Роман Станислава Лема впервые вышел в 1961 году. С тех пор его успели прочитать как книгу о науке, книгу о контакте, книгу о любви и книгу о том, что человек всегда остаётся один. Все версии по-своему работают. Но мне ближе та, где океан не главный герой, а инструмент. Очень большой, очень чужой и очень неудобный инструмент, которым Лем вскрывает своего психолога.
Крис Кельвин прилетает на станцию над Солярисом. Он психолог. Он готов заниматься исследованием. В его чемодане, если можно так сказать, лежит профессиональная уверенность: есть планета, есть станция, есть научная задача.
А потом эта уверенность начинает трещать.
Станция, где никто не говорит прямо
Станция встречает Кельвина не парадным брифингом, а местом, где людям страшно. Руководитель станции Гибарян мёртв к моменту прибытия героя. Вместо спокойного разговора — беспорядок, уклончивые ответы и ощущение, что здесь давно перестали понимать, что происходит.
На станции есть Снаут — кибернетик и заместитель Гибаряна. И Сарториус — астрофизик. Люди как люди. Учёные как учёные. Только разговаривают они так, будто каждое слово может прожечь пол. Профессиональный язык у них остался, а вот привычная картина мира — уже нет.
Вот это мне в романе нравится больше всего. Лем не начинает с загадки планеты. Он начинает с загадки поведения. Почему взрослые люди, у которых есть работа, оборудование и образование, ведут себя как свидетели чего-то, о чём нельзя говорить вслух?
Ответ приходит не сразу. И когда приходит, становится неприятно.
Хари — не призрак
На станции появляется Хари. Двойник давно умершей возлюбленной Кельвина. Женщина, которую он знал. И которая погибла, покончив с собой, ещё до событий на станции.
Здесь легко ошибиться и назвать её призраком. Или галлюцинацией. Или просто копией. Но роман так не устроен. Хари материальна. Она связана с воздействием океана, а не только с субъективным воображением Кельвина. И вопрос о том, насколько она вообще самостоятельное существо, Лем оставляет открытым. Это не небрежность. Это ещё один слой тревоги.
Кельвин пытается избавиться от неё обычными средствами. Не получается. Можно убрать предмет из комнаты. Нельзя так же просто убрать из головы чувство вины.
И вот здесь начинается настоящий страх. Не «кто они такие». А «что мне с этим делать». Океан не приходит с оружием. Он приходит с тем, что человек пытался забыть. И это гораздо хуже, потому что от чужого монстра можно хотя бы спрятаться за герметичной дверью. От собственной памяти дверь не помогает.
А теперь возражение
Мне могут сказать: всё это человеческая драма, а книга вообще-то про океан и пределы познания. Мол, линия Кельвина — эмоциональный довесок, чтобы читатель не заскучал над научными гипотезами.
Возражение разумное. Больше того, в нём есть правда. «Солярис» действительно не сводится к истории одного человека. Там есть соляристика — огромная наука, которая накопила теории, но так и не поняла планету. Есть вопрос о том, можно ли вообще понять разум, устроенный не по-человечески. Есть холодное наблюдение: люди умеют описывать неизвестное, но не умеют с ним разговаривать.
Но вот в чём нюанс. Если убрать Кельвина и Хари, роман становится красивой философской задачей. Умной, но безопасной. А Лем, на мой взгляд, писал не безопасную книгу. Он поставил философский вопрос не рядом с человеком, а внутрь него. Показал, что контакт с чужим разумом начинается не с прибора и не с гипотезы. Он начинается с того, что человек не может отвернуться от самого себя.
Я сам пишу фантастику, поэтому смотрю на такие вещи ещё и с писательской стороны. Мне интересно, как автор держит напряжение. Лем не прячет «чудовище» до финала. Он ставит его в комнату почти сразу. И напряжение всё равно растёт, потому что страшно не появление. Страшно то, что будет дальше.
Океан не злодей
Есть ещё одно популярное упрощение: океан наказывает людей за грехи. Мстит. Разоблачает. Заставляет страдать.
Звучит эффектно. Но в романе нет надёжного подтверждения, что океан действует из желания наказать. Он создаёт материальные проявления, связанные с памятью и виной людей. Люди воспринимают это как наказание. Но воспринимать — не то же самое, что получать приговор.
И вот эта неясность работает сильнее любой определённости. Если бы океан был злодеем, всё стало бы проще. Злодей — это понятная роль. С ним можно бороться, его можно изучать, ему можно приписать мотив. А здесь мотива нет. Есть эффект. Есть человек, который смотрит на этот эффект и постепенно понимает, что дело не только в планете.
Для меня «Солярис» поэтому и не превратился в музейный экспонат. Он не даёт удобного ответа. Он оставляет читателя с вопросом, который неприятно задавать вслух: а что бы появилось у меня в комнате, если бы кто-то очень чужой решил вернуть мне то, что я старательно забыл?
Где я готов уступить
С Лемом тут сложно спорить. Он действительно видел центр романа шире, чем просто драма Кельвина. Известно, что ему было важно показать саму планету, её океан. В комментарии к советской экранизации Андрея Тарковского 1972 года Лем отмечал, что фильм сместил акцент в сторону человеческой истории, а ему хотелось увидеть на экране именно Солярис.
Это позиция автора книги, а не объективная оценка фильма. Тарковский снимал своё кино, и оно имеет полное право быть другим. Это отдельная версия, не замена роману. Но для разговора о книге уточнение полезно. Судя по этому комментарию, человеческую драму Лем не считал единственным смыслом «Соляриса». Он строил её рядом с планетой, а не вместо планеты.
И всё же для меня книга держится на Кельвине. Не потому, что океан не важен. А потому, что без Кельвина океан остаётся красивой загадкой. С Кельвином он становится зеркалом, в которое не хочется смотреть.
Кому это читать
Если вам нужен экшен, погони и злодей, которого наконец побеждают, «Солярис» будет тяжёлым. Здесь никто не бегает с бластером. Здесь много разговоров, много неловкости и много людей, которые пытаются сохранить лицо, когда сохранять уже нечего.
Если вам интересно, как человек врёт себе, как он переживает вину и что делает, когда прошлое возвращается не в воспоминании, а в материальной форме, — это ваша книга. Если нравится фантастика, где главный вопрос не «как победить», а «почему мы вообще решили, что можем понять другого», — тоже сюда.
И ещё: не ждите, что роман даст окончательный ответ о природе океана. Он этого не делает. И не должен.
Контакт с Солярисом не удался не потому, что люди слишком мало знали об океане. Он не удался потому, что человек слишком хорошо умеет прятаться от самого себя. Солярис не даёт забыть. И это не утешение.