Поверка идентичности была последней галочкой перед вылетом. Рутина: пятнадцать минут в кресле, десяток дурацких вопросов, сканер на подлокотнике, и вот ты снова чистый, настоящий и готовый тащить груз в сектор четыре.
В кабинете пахло озоном и пластиком. Техник Ник, мой старый знакомый по трём годам стыковочного узла, уже гонял диагностику. Вечный недосып, светлые волосы, на щеке след от подушки.
— Явился, — сказал он, не поднимая головы. — Садись. Опаздываешь.
— Я не опаздываю. Я появляюсь минута в минуту.
— По моим часам минута в минуту — это уже опоздание.
Кресло привычно скрипнуло. Я устроился, сунул руку в сканер.
— Когда уже поставят новые?
— Когда перестанешь жаловаться и напишешь заявку, — Ник наконец поднял взгляд и упёрся в экран. — Поехали. Имя?
— Марк.
— Фамилия?
— Айзен.
— Место рождения?
— Новый Кронштадт, станция-верфь, сектор девять.
Ник тарабанил, не глядя на меня. Голос ровный, привычный, как гул фильтров за стеной. Сканер на подлокотнике тихо жужжал, вылизывая мою биометрию. Напротив — тёмное стекло смотрового окна, за ним чернота и редкие огоньки навигационных буёв. Наша станция висела в пустоте, как муха в янтаре, и вроде бы всё было на месте.
— Самое яркое воспоминание детства, — сказал Ник.
Я не думал ни секунды. Оно всплыло само, целиком, с запахом и звуком.
Старый шлюз на окраине Нового Кронштадта. Вода в канале тёплая, пахнет тиной и ржавчиной. Мы с Кирой сидим на бетонной плите, свесив ноги. Солнце печёт плечи. Кира обзывает меня дураком, я ору, что она дура, и в этот момент она роняет мою удочку в воду. Удочка медленно уплывает, поплавок дёргается от течения, я замираю от ужаса, а она смеётся так громко, что слышно, наверное, до самого шлюзового механизма. Я помню её куртку — красную, на два размера больше. Помню, как она закатывает рукава до локтей, чтобы помочь мне достать эту чёртову удочку палкой. Помню, как мы потом оба мокрые и злые топаем домой, и она говорит:
— Не реви. Скажем, что это я уронила.
А я ревел.
— Марк, — голос Ника стал другим. — Марк, эй.
— А? Что?
— Ты завис. Система выдала ошибку.
Я моргнул. Экран перед Ником мигал красным.
— Какую ошибку?
— Несоответствие, — он нахмурился, повёл пальцем по строке. — Вопрос про яркое воспоминание. Сканер счёл ответ пустым.
— Как это — пустым? Я ответил. Я помню.
— Запиши, — Ник кивнул на сенсорную панель. — Протокол требует зафиксировать ответ.
Я продиктовал. Старый шлюз. Новая Кронштадтская верфь. Кира. Красная куртка. Мокрые рукава. Удочка, уплывающая по течению. Пока я говорил, лицо Ника менялось. Сначала недоумение, потом осторожность.
— Так, — сказал он медленно. — В твоей метрике нет сестры.
— В моей чём?
— В метрике. Официальной записи. Марк Айзен, единственный ребёнок. Нет сестры. И место рождения у тебя не Новый Кронштадт.
— А что?
— Станция «Край», сектор два. Ты родился на «Крае».
Я засмеялся. Смех вышел странный — короткий, слишком громкий для этого кабинета.
— Ник, я тридцать лет живу на этой верфи. Я вырос здесь. Я помню, как пахнет вода у шлюза. Я помню, как Кира обзывала меня дураком. Это моя память. Ты хочешь сказать, что её нет?
— Я хочу сказать, что в архиве её нет.
— Архив может ошибаться.
— Архив не ошибается, — Ник произнёс это почти сочувственно, но на регламенте. — Слушай, такое бывает. После имплантации иногда дают сбои.
Я замер.
— После чего?
— После имплантации. — Он даже не заметил, как это прозвучало. Просто термин. Строчка из инструкции. — Память иногда подсовывает блоки, которых не было. Бывают ложные воспоминания. Особенно яркие. Детские. Мозг их достраивает.
— Мне не вживляли память, Ник. Я родился с этой памятью.
— Все так говорят.
Он снова полез в экран, и от этой механической уверенности у меня внутри что-то начало закипать.
— Смотри, — Ник развернул ко мне дисплей. — Вот твоя таблица. Девять тысяч триста двенадцать записей. Ты проходил поверку дважды в год тринадцать лет. Никогда не было сбоев. А сегодня у тебя в памяти появляется сестра, которой нет, и город, где ты не жил. Я не говорю, что ты врёшь, Марк. Я говорю, что это похоже на повреждённый блок.
— И что ты предлагаешь? Стереть его?
— Коррекция. Стандартная процедура, двадцать минут. Ложный блок убирают, чистят нейросвязи, память возвращается к базовой.
«К базовой». Как будто моя жизнь — это версия программного обеспечения.
Я посмотрел на экран. Девять тысяч триста двенадцать записей. Тринадцать лет поверок. Ни одного сбоя. А сегодня — сестра, которой нет, и город, которого не было.
Кира. Красная куртка. Вода пахнет тиной.
Я помню это лучше, чем вчерашний ужин.
— Не сегодня, — сказал я. — Голова что-то тяжёлая. Давай перенесём.
Ник смотрел на меня пару секунд. Потом пожал плечами.
— Дело твоё. Но допуск к рейсу я тебе пока не оформлю. До выяснения.
— Понял.
Я поднялся. Кресло скрипнуло, как будто прощалось. В дверях я обернулся. Ник уже смотрел в свою таблицу, и лицо у него было не злое. Усталое. Регламентное.
В коридоре меня повело. Я прислонился к стене, сунул руки в карманы и наткнулся пальцами на шрам.
Тыльная сторона ладони. Белесый, старый, натянутый, будто кто-то когда-то распорол мне руку до кости.
Я уставился на него, как будто видел впервые. И понял: я действительно видел его впервые. Я не помню, откуда он взялся. Сколько он у меня. Как я его получил. Он был здесь всегда — и в то же время не был.
Я вообще не помнил, чтобы моя рука когда-нибудь была разрезана.
Из кармана куртки дёрнулся коммуникатор. Короткий виброзвонок. Я вытащил его, не глядя, и только потом посмотрел на экран.
Сообщение. Номер скрыт.
«Не дай им стереть. Маяк в секторе семь».
Я перечитал три раза. Потом перевёл взгляд на шрам. Потом снова на экран.
В секторе семь — мой обычный маршрут. Не отклоняясь, мимо навигационного маяка, раз в шесть дней. Это не может быть совпадением. Или может?
Я машинально потёр шрам пальцем. Гладкий, старый рубец — такой не получают случайно. И всё равно я не мог вспомнить, когда, как и при каких обстоятельствах он у меня появился.
Сообщение всё ещё светилось на экране.
«Не дай им стереть».
Я убрал коммуникатор в карман, сунул руки в куртку. Тыльная сторона ладони снова коснулась шрама.
Девять тысяч триста двенадцать записей. Тринадцать лет поверок. Сегодня — одна ошибка.
И я поймал себя на том, что не знаю, что из этих записей — по-настоящему моё.