Книга называлась «Практическое руководство по переплётному делу», издание тысяча девятьсот одиннадцатого года, типография Сытина. Неплохой экземпляр, если не считать пятен на форзаце и слегка отошедшего каптала. Леон отложил её в стопку «оценить утром», но передумал — взял обратно, провёл пальцем по обрезу.
Что-то было не так.
Блок сидел в переплёте ровно, корешок не треснут. Но большой палец зацепил край, который чуть выступал из общей массы страниц. Один лист — плотнее, жёстче. Леон раскрыл книгу и сразу увидел: после страницы семьдесят один шла страница семьдесят три. Между ними — вклейка. Рукописная. Чернила выцветшие, буквы с нажимом, почерк уверенный, чуть архаичный, с завитками на заглавных. Но бумага не совпадала. Остальной блок пожелтел до кремового, а этот лист — белее, плотнее, и волокно другое. На ощупь — лет двадцать, не больше.
Леон поднёс страницу к лампе. Клей — ПВА, не костный. Работа аккуратная, но не реставрационная: кто-то старался спрятать вклейку, а не восстановить оригинал.
Он достал карандаш и блокнот, чтобы записать дефект. Открыл на вклеенной странице, прижал книгу локтем и начал читать — просто чтобы описать содержание.
Текст не имел отношения к переплётному делу.
«Лавка на первом этаже, угловая, с двумя витринами. В левой — гравюры, в правой — стопки без ценников, для тех, кто зайдёт случайно. Хозяин сидит за прилавком, спиной к двери, лампа — слева, свет падает на руки. Чайник на плитке. Пахнет дождём, потому что форточка открыта, а дождь начался в девять».
Леон оторвался от текста и посмотрел на витрину. В левой действительно стояли гравюры — три штуки, он выставил их на прошлой неделе. В правой — стопки без ценников, для случайных покупателей. Лампа — слева. Чайник — на плитке. Форточку он открыл, когда начался дождь, а дождь начался около девяти.
Он отодвинул книгу, встал и прошёлся до витрины. Постоял. Вернулся. Сел.
Совпадение. Любой, кто бывал в лавке, мог описать её именно так. Гравюры, стопки, лампа — всё это стоит здесь не первый месяц. Чайник — каждый вечер. Дождь — ну, дождь, сентябрь, странно было бы без дождя.
Он перечитал абзац. Слово «хозяин» царапнуло. Не «продавец», не «букинист», не «старик за прилавком». Хозяин. Тот, кто писал, знал, что лавка принадлежит тому, кто за прилавком сидит. Мелочь. Но формально лавка оформлена не на него, и вывеска — тоже.
Он вернулся к тексту.
«Хозяин разбирает книги из чужой коллекции. Коллекционер умер, наследники продали библиотеку оптом. Среди книг — одна, которую хозяин пока не оценил. Он возьмёт её в руки последней, потому что она невзрачная и стоит в конце ряда».
Леон медленно повернул голову. Партия из библиотеки умершего коллекционера стояла на полке справа, выстроенная по убыванию формата. «Практическое руководство по переплётному делу» было последним — самым маленьким и самым невзрачным. Он действительно взял его в руки последним.
Продажа библиотеки обсуждалась в нескольких букинистических чатах. Леон купил партию на прошлой неделе, забрал вчера, начал разбирать сегодня. Информация не секретная.
Но порядок, в котором он берёт книги?
Он всегда начинал с крупных форматов. Привычка. Никогда об этом не рассказывал, потому что рассказывать было некому и незачем. Но привычку мог заметить тот, кто бывал в лавке достаточно часто.
Леон сделал глоток остывшего чая. Поставил чашку. Продолжил читать.
«Без восемнадцати одиннадцать. Хозяин допивает чай и думает, что пора закрываться. Но не закроется — его держит страница, которую он сейчас читает».
Леон посмотрел на часы. Электронные, на стене, над кассой. 22:41.
Без восемнадцати — это 22:42. Минута.
Он подождал. Цифры сменились: 22:42.
Рука, державшая книгу, стала влажной. Леон вытер ладонь о колено и заставил себя подумать рационально. Кто-то, кто знал его распорядок, мог рассчитать время. Он обычно заканчивал разбор около одиннадцати. Небольшую книгу он брал последней. Чтение вклейки замедлило бы его минут на десять. Зная всё это — можно вычислить и время. Математика, не мистика.
Только вот лист был вклеен до того, как книга попала к нему. До того, как он купил партию. До того, как коллекционер умер? Или после?
Леон закрыл книгу, положил на прилавок и отошёл к раковине. Вымыл руки. Вытер полотенцем. Вернулся.
Открыл снова.
«Под прилавком, на нижней полке, лежит книга в зелёном сафьяне. Хозяин убрал её утром. Он не собирается её продавать, хотя она стоит дороже всего, что есть в лавке. Он не сказал о ней никому, и на витрину она не попадёт».
Леон не стал смотреть под прилавок. Он и так знал.
Зелёный сафьян. Псалтирь шестнадцатого века. Он нашёл её три дня назад в той же партии, спрятанную между атласами. Определил на глаз — потом подтвердил по водяным знакам и шрифту. Рыночная цена — от двух миллионов. Леон убрал её вниз сегодня утром. Не хотел, чтобы кто-нибудь видел. Он ещё не решил, что с ней делать: продать, предложить музею или оставить себе.
Об этом не знал никто.
Он точно не говорил об этом ни в чатах, ни по телефону. Не фотографировал. Не записывал в каталог. Убрал молча, рукой, за тридцать секунд.
Камера? Леон посмотрел в углы потолка. Никаких камер он не устанавливал. И не видел чужих.
Жучок? Микрофон бы не помог — он ничего не произносил вслух.
Леон сел обратно и потёр переносицу. Пальцы слегка дрожали. Он заметил это и убрал руку.
Оставалось полстраницы. Текст менялся — строки шли плотнее, почерк стал мельче, как будто пишущий торопился.
«Хозяин дочитает и задумается. Он попытается найти объяснение. Не найдёт. Он будет сидеть и смотреть на дверь, потому что дальше написано то, чего он боится. Он скажет себе, что это розыгрыш, и почти поверит».
— Это розыгрыш, — сказал Леон вслух.
И тут же замолчал. Ощущение было как на сцене, когда актёр вдруг осознаёт, что произносит не свою реплику, а чужую, написанную заранее.
Он дочитал.
«В дверь позвонят. Хозяин пойдёт открывать».
Последняя строчка была написана другими чернилами, темнее, свежее, и почерк чуть отличался — те же завитки, но линия жёстче, увереннее.
«Он не вернётся».
Леон закрыл книгу. Положил ладони на обложку, как будто придерживал что-то живое. Посмотрел на дверь.
За витриной — тёмная улица, дождь, фонарь на углу. Никого. Мокрый асфальт блестел в жёлтом свете. Рекламная вывеска аптеки напротив мигнула и погасла.
Он мог встать, запереть дверь на второй замок, позвонить кому-нибудь, вызвать полицию. Он мог сказать: книга с рукописной вклейкой угрожающего содержания. Там написано, что я не вернусь. Откуда не вернусь? Из-за двери. Из какой двери? Из своей. Пауза. Вы выпивали сегодня?
Леон не двигался.
Чайник на плитке остыл. Лампа гудела, как всегда — тихо, на грани слышимости, и он только сейчас это заметил. Дождь стучал по жестяному козырьку над входом.
Можно не открывать. Текст написан в прошедшем времени: «позвонят», «пойдёт», «не вернётся». Как констатация. Как отчёт о том, что уже случилось. Если не открывать — текст окажется неправ. Вклейка превратится в неудавшийся розыгрыш. Завтра он покажет её знакомому, пробьёт чернила, поймёт, кто и когда вклеил. Всё станет понятно, объяснимо, скучно.
Но книга в зелёном сафьяне лежала под прилавком. И об этом знал только он.
Звонок был негромкий — старый электрический, с дребезжанием, установленный ещё прежним арендатором. Леон вздрогнул, хотя ждал его. Именно потому, что ждал.
Он посмотрел на книгу. Потом на дверь.
Встал.