Предписание он напечатал сам, на бланке, который третий год таскал в бардачке. Настоящий бланк, с водяными знаками и печатью — остался от дела Кривошеева, когда пришлось изображать пожарного инспектора на складе автозапчастей. Тогда сработало. Глеб рассудил, что горный надзор от пожарного надзора отличается только шапкой, и шапку поменял.
На КПП сидел мужик лет пятидесяти в оранжевом жилете поверх ватника. Он долго крутил бумагу, потом посмотрел на Глеба, потом снова на бумагу.
— Ночью?
— У нас график ненормированный, — сказал Глеб. — Как у вас.
Мужик хмыкнул и потянулся к телефону.
Через семь минут из темноты вынырнул невысокий, плотный человек в каске и распахнутой куртке. Виктор Матвеич шёл так, будто собирался кого-то ударить, но пока не решил, кого именно.
— Документы, — сказал он вместо приветствия.
Глеб протянул предписание. Виктор Матвеич глянул, сложил лист пополам, сунул в карман куртки.
— Это мне.
— Это вам, — согласился Глеб. — Там написано, что я осматриваю забой и беседую с персоналом. Ничего особенного.
— Ничего особенного, — повторил Виктор Матвеич. Голос у него был такой, каким объявляют аварийную эвакуацию. — У меня человек не вышел из смены неделю назад. У меня бригады через одну просятся на поверхность. У меня лицензия на подтверждении, потому что какой-то козёл из управы настучал в территориальный. И тут приезжаешь ты. Ночью. С бумажкой.
Он помолчал.
— У меня людей забирать не будут. И так один уже не вышел.
Глеб выдержал паузу. Потом спросил негромко:
— Виктор Матвеич, семья пропавшего завтра подаёт заявление в прокуратуру. Вы об этом знаете?
По лицу начальника смены было видно, что знает.
— Я могу спуститься сейчас, посмотреть, подготовить рапорт, и когда приедут следователи — у вас будет бумага о содействии. Или я уеду, и завтра приедут люди, которым на вашу лицензию действительно наплевать.
Виктор Матвеич вытащил из кармана предписание, развернул, перечитал. Свернул обратно.
— С Пашей пойдёшь, — сказал он. — Он покажет. При первых признаках дури — наверх. Без разговоров.
— Какой дури?
Виктор Матвеич посмотрел на него так, будто Глеб спросил что-то непристойное.
— Узнаешь.
Пашу Лысого Глеб нашёл в курилке — бетонной нише у входа в подъёмный ствол. Бригадир был не лысый, а бритый, с широким загорелым лицом и руками, которые больше подходили экскаваторному ковшу. Он курил, глядя в стену, и не обернулся, когда Глеб подошёл.
— Матвеич сказал, вы меня проводите.
Паша затянулся. Выпустил дым.
— Сказал.
— Глеб Кораблёв. Горный надзор.
— Паша.
Он бросил окурок в жестянку, встал и пошёл к стойке с оборудованием. Молча вытащил каску, респиратор, пояс со страховкой, фонарь, рацию с гарнитурой. Протянул Глебу. Подождал, пока тот наденет. Поправил лямку на каске, дёрнул ремень — держится ли. Сам нацепил такую же гарнитуру и щёлкнул тангентой — проверил связь.
— Респиратор пока не надевай. Там воздух нормальный. Если скажу — надевай сразу, не спрашивай.
— Договорились.
В клети было холодно и пахло железом. Решётка лязгнула, пол дёрнулся, и они поехали вниз. Глеб привык к лифтам, но это не был лифт — это была жестяная коробка, которую опускали в колодец на тросе. Стены ствола плыли мимо, мокрые, с подтёками ржавчины, и через каждые несколько секунд мигала тусклая лампа на кронштейне.
Паша стоял у противоположной стенки и смотрел в пол. Глеб заметил, что бригадир трёт большим пальцем костяшки левой руки. Быстро, монотонно. Не нервная привычка — движение человека, который пытается не думать о чём-то конкретном.
— Паша, а что за история с лотосом?
Бригадир перестал тереть руку. Посмотрел на Глеба — быстро, оценивающе, как смотрят на человека, который вошёл в чужую раздевалку.
— Матвеич не рассказал?
— Матвеич сказал «дурь». Я хочу подробнее.
Паша снова отвёл взгляд.
— Свет, — сказал он. — На стенах. Такой… ну, как цветок. Бутон. Похоже на проекцию, но проецировать нечему. Техники спускались, геологи спускались. Ничего. А ребята видят. Не все, но многие.
— А вы?
Пауза.
— Три раза.
Клеть дёрнулась и остановилась. Четыреста семьдесят метров. Паша открыл решётку, шагнул на площадку и пошёл вперёд, не оглядываясь. Глеб пошёл за ним.
Штрек был шире, чем он ожидал. Бетонная крепь, кабели по стене, рельсы для вагонеток. Тихо. Только где-то далеко капала вода — размеренно, как метроном, у которого село питание.
Фонарь выхватывал метров пятнадцать перед ними. Дальше — чернота. Не темнота, а именно чернота, плотная, как ткань.
— Куда мы идём?
— Третий забой, — сказал Паша. — Там Серёга последний раз вышел на связь.
— Серёга — это пропавший?
— Сергей Дроздов. Проходчик. Двадцать лет стажа. Не пьющий, не дурной. Знал шахту лучше всех.
— И ушёл в забой один?
Паша не ответил. Потом:
— Он позвонил Матвеичу. Сказал, что цветок распустился. Полностью. Что такого ещё не было. Матвеич ему велел возвращаться. Серёга не вернулся.
Они шли молча. Глеб считал шаги — привычка из армии, которая так и не ушла, хотя армия кончилась двенадцать лет назад. Четыреста двадцать шагов от площадки. Штрек сузился, крепь стала деревянной, старой. Запахло сыростью и ещё чем-то — Глеб не сразу понял, чем.
Паша остановился. Поднял фонарь и показал лучом на стену слева.
— Вот.
Глеб посмотрел.
На стене было пятно. Бледное, чуть зеленоватое. Не краска, не мох, не отражение. Оно слабо мерцало, и от него шло тепло — Глеб почувствовал его на лице, хотя стоял в двух метрах.
Контур был неправильный, размытый. Но если смотреть не прямо, а чуть сбоку — боковым зрением, как учили различать движение в темноте — контур складывался в форму. Лепестки, загнутые внутрь. Бутон.
Он шевельнулся.
Глеб моргнул. Тряхнул головой. Пятно продолжало мерцать, и бутон — или то, что казалось бутоном — медленно, очень медленно поворачивался. Как цветок к солнцу, которого здесь не было и быть не могло.
— Не ори, — сказал Паша. Негромко, буднично, как говорят «не наступи на кабель». — Сейчас пройдёт.
Глеб не собирался орать. Он собирался сделать шаг вперёд и потрогать стену — автоматическое движение, рефлекс человека, который привык проверять вещи руками. Паша поймал его за локоть. Хватка была такая, что Глеб почувствовал пальцы через куртку, через свитер, через кожу.
— Стой.
Свечение погасло. Не постепенно — просто было, и не стало. Как выключили.
Глеб стоял, слушал собственное дыхание и смотрел на стену. Обычная порода. Тёмная, влажная, с прожилками кварца. Ничего.
— Сколько оно длилось? — спросил он.
— Секунд десять. Бывает дольше.
— Люминесценция? Грибок?
— Геологи сказали — нет.
Глеб достал телефон, включил камеру, снял стену. На экране — порода. Трещины. Кварц. Ни малейшего свечения.
В гарнитуре зашипело, потом голос Виктора Матвеича:
— Ну что, голубчик? Убедился?
Глеб нажал тангенту.
— Мне нужно ещё пять минут.
— Две. И назад.
Глеб отпустил тангенту и пошёл дальше по штреку. Паша не двинулся.
— Эй. Туда не надо.
— Две минуты.
Глеб прошёл ещё сорок шагов. Штрек повернул, и за поворотом фонарь высветил что-то на полу. Глеб присел.
Каска. Старая, жёлтая, с номером 0117 чёрным маркером. Пластик над затылком — пробит. Не смят, а именно пробит, с аккуратным круглым отверстием, будто кто-то ткнул изнутри. Рядом — спецовка. Глеб потрогал ткань. Влажная, но не мокрая. Истлевшая по швам, как будто пролежала здесь месяцы, а не неделю.
В кармане спецовки он нашёл удостоверение. Фото, имя, должность. Сергей Александрович Дроздов. Проходчик.
Глеб снял каску и спецовку на телефон, потом аккуратно завернул каску в спецовку и взял свёрток под мышку.
— Паша, — позвал он. Тихо, без крика.
Тишина. Потом шаги — быстрые, отступающие. Паша уходил. Глеб услышал, как бригадир пробормотал что-то, в чём разобрал только «Господи» и «не надо», а потом шаги перешли в полубег.
Глеб остался один.
Он медленно поднялся, направил фонарь дальше, в следующий забой. Луч упёрся в завал — старые доски, порода, покорёженный рельс. Пройти можно, но придётся протискиваться.
Из-за завала тянуло. Не сквозняком — запахом. Сладковатым, плотным, живым. Так пахнет на рынке в июле возле цветочных рядов. Так пахнет лотос, если ты когда-нибудь нюхал лотос. Глеб нюхал — один раз, в Таиланде, в храме, куда его затащила бывшая жена.
Запах шёл из забоя, где неделю назад Сергей Дроздов увидел, как цветок распустился полностью. Из забоя, откуда Дроздов не вернулся. Каска лежала здесь, перед входом, а не внутри — значит, он снял её сам. Или её сняли.
Глеб выключил фонарь. Постоял в абсолютной темноте. Прислушался.
Тихо. Капает вода. Где-то скрипнула крепь. И за завалом — ничего. Ни звука, ни движения. Только запах.
Он включил фонарь, подхватил свёрток с вещами Дроздова и пошёл к клети.
На полпути он поймал себя на том, что идёт быстрее, чем шёл сюда. И что очень старается не оглядываться. Это было новое ощущение — не страх, а что-то похуже. Понимание, что его профессиональный инструмент — логика, проверка, сопоставление фактов — здесь не работает. Не отказал. Просто не применим. Как штангенциркуль в невесомости: точный, качественный, бесполезный.
Паша ждал у клети. Бледный, с тёмными кругами, которых полчаса назад не было. Или были, но Глеб не замечал. Бригадир курил, и сигарета в его руке дрожала.
— Нашёл чего?
— Каску. Спецовку.
Паша кивнул. Как будто знал.
— Серёгины?
— Похоже.
— Там… что-нибудь ещё?
Глеб посмотрел на бригадира. У Паши дёргалось веко, и он щурился, как от яркого света, хотя света здесь было — один фонарь и аварийная лампа у ствола.
— Пахнет цветами, — сказал Глеб.
Паша выбросил сигарету. Не в жестянку — просто разжал пальцы. Посмотрел на Глеба, открыл рот, будто хотел что-то добавить, и не стал. Только дёрнул головой — коротко, как от озноба — и зашёл в клеть.
Клеть поехала наверх. Глеб молчал. Паша тоже. Смотрел вверх, в ствол, и тёр костяшки — то же движение, что в начале спуска, только быстрее.
На поверхности было минус три и падал мелкий, колючий снег. Виктор Матвеич стоял у бытовки, без каски, в расстёгнутой куртке, и курил. Увидел их — затушил.
— Живые.
— Живые, — подтвердил Глеб.
— Ну и вали. Отчёт пиши, что хочешь. Хоть что тут инопланетяне, хоть что грибок. Мне без разницы. Мне нужно, чтобы забой закрыли и людей не пускали.
— Виктор Матвеич, — сказал Глеб. — Дроздов вам звонил перед тем, как уйти в третий забой?
Начальник смены замер. Совсем ненадолго — на полсекунды, может, меньше. Но Глеб двенадцать лет смотрел, как люди врут, и полсекунды ему хватило.
— Звонил.
— Что сказал?
— Что распустился. Что красиво.
Виктор Матвеич произнёс слово «красиво» так, будто оно было ругательством.
— И всё?
— И всё. Я ему сказал выходить. Он сказал «сейчас». И не вышел.
— Вы не спустились за ним?
— Спустился. Через час. С двумя ребятами. Дошли до завала. Дальше никто не полез. Я не стал заставлять.
— Почему?
Виктор Матвеич посмотрел на Глеба. У начальника смены были красные, воспалённые глаза, и не от ветра.
— Потому что оттуда пахло. И потому что ребята встали и не пошли. Не отказались — встали. Как вкопанные. Я приказал — они стоят. Я ору — они стоят. Один заплакал. Здоровый мужик, двести кило жмёт, стоит и плачет. Молча. Я тогда тоже развернулся.
Он замолчал.
— Уезжай, — сказал он. — Серьёзно. Напиши, что шахту надо закрыть, и уезжай.
Глеб дошёл до машины, сел, включил двигатель, печку. Достал блокнот. Рука, державшая ручку, была абсолютно спокойной. Он записал: дату, время, номер каски, состояние спецовки, длительность свечения, цвет, запах, реакцию Паши, слова Виктора.
Потом закрыл блокнот и какое-то время сидел, глядя на тёмный силуэт копра через мокрое стекло.
Он приехал сюда, чтобы разобраться с байками. Байки оказались не байками. Это была не самая большая проблема. Проблема была в том, что он, Глеб Кораблёв, частный детектив с двенадцатилетним стажем, человек, построивший карьеру на том, что любой аномалии есть рациональное объяснение, — только что стоял в темноте перед завалом и думал не о том, как пролезть внутрь и осмотреть забой. Он думал о том, как далеко можно уехать до рассвета.
Потом он выключил печку, достал телефон и набрал номер заказчицы — жены Дроздова.
— Ольга Сергеевна, это Кораблёв. Я нашёл его вещи. Нет, его самого пока нет. Да. Я продолжаю. Завтра спущусь ещё раз.
Он повесил трубку и снова посмотрел на шахту. Снег шёл гуще. Ветер гнал его вбок, и в свете единственного фонаря на КПП казалось, что снежинки летят не вниз, а в сторону ствола. Как будто шахта дышала. Как будто втягивала воздух.
Глеб завёл машину и поехал к трассе. В салоне, несмотря на печку и закрытые окна, ещё минут двадцать стоял запах — сладкий, душный, живой.
Лотос.