Ключ провернулся не с первого раза — замок в этой квартире капризничал всегда, как и положено замку в доме, которому скоро стукнет сто двадцать. Анна толкнула дверь плечом, втащила сумку, скинула туфли и наконец выдохнула. Тишина. После двенадцати часов чужих квартир, чужих проблем и чужих «мы ещё подумаем» эта тишина была почти физическим удовольствием.
Она уже включила свет в прихожей и потянулась к выключателю на кухне, когда услышала звук.
Глухой, царапающий. Будто по ту сторону штукатурки кто-то медленно провёл ногтями сверху вниз.
Анна замерла, прислушиваясь. Мыши. В доме, где перекрытия помнят ещё конку, мыши — не сенсация, а часть интерьера. Она включила свет. Пусто. Кухня как кухня: старая плита, холодильник, стол, на подоконнике сохнет герань, потому что герань положено иметь всем приличным риелторам — создаёт ощущение обжитого уюта на фото.
Царапанье не повторилось.
Анна повесила пальто, прошла в спальню, бросила сумку на кровать. Завтра в девять показ трёхкомнатной на Ленина, надо бы подготовиться, сделать пару звонков…
— Я её не трогал, — сказала стена. — Это она сама упала.
Анна не сразу поняла, что звук идёт из стены. Сначала ей показалось, что у неё зазвонил телефон. Потом — что соседи за стенкой включили телевизор. У Костровых за стенкой вообще-то жил один пожилой дед с ревматизмом, и телевизор он смотрел только днём, и только программу «Жить здорово». Но голос был не из телевизора. Голос был мужской, глухой, сонный — и очень знакомый.
— Я её не трогал, — повторил голос. — Это она сама упала. Я клянусь, она сама.
Анна стояла посреди спальни, сжимая в руке телефон. Сердце стучало ровно, профессиональная привычка: не показывать клиентам, что тебя что-то выбило из колеи. Это она сама упала. Месяц назад, на лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом, Глеб Родионов орал на свою жену. Анна как раз поднималась смотреть квартиру на пятом, и ей пришлось протискиваться мимо них. Глеб тогда орал: «Я её не трогал, это она сама упала, ты что, не видела, как она пьяная шатается!»
Голос из стены повторил фразу с той же интонацией. Слово в слово. Один в один.
— Бред, — сказала Анна себе. Вслух, чтобы проверить, что она вообще может говорить. — Запись. У них там запись какая-то.
Она прошла на кухню, подошла к стене, за которой жили Костровы. Приложила ладонь — кирпич, холодный, казённый, с крепкой советской штукатуркой. Стукнула костяшками. Глухо. Ничего.
Проверила розетки, провода, даже заглянула под раковину, будто там мог прятаться динамик. Потом открыла окно и высунулась наружу. На улице — никакого движения, только фонарь моргал, и где-то далеко лаяла собака. В соседних окнах темно.
Вернулась в спальню.
— Я её не трогал, — сказала стена теперь уже над самым изголовьем кровати. Тише, но отчётливей. Будто кто-то стоял впритык к обоям и говорил в самую штукатурку, чтобы Анна услышала каждую букву. — Это она сама упала.
Что-то внутри у Анны щёлкнуло — профессиональное, отточенное за десять лет работы с истеричными продавцами и недоверчивыми покупателями. Она взяла телефон, открыла запись голоса. Конечно, записи не было. Не могло быть. Фраза прозвучала месяц назад на лестнице, в двадцати метрах от её двери — и всё равно это была не её проблема.
Она села на кровать, сжала руки в замок. Рационально. Мыслительно. Вариант первый: у Глеба с женой осталась запись ссоры, и её каким-то образом транслируют. Вариант второй: у соседей телевизор с очень странным звуком. Вариант третий: она сошла с ума.
Третий почему-то не пугал. От первого и второго волосы на руках вставали дыбом.
Резкий звонок в дверь заставил её подпрыгнуть. Анна на цыпочках подошла к глазку. На площадке стояла Наталья Степановна с верхнего этажа, в халате поверх ночнушки, с растрёпанными седыми волосами. Лицо у неё было белое, как стена, о которую она шептала.
Анна открыла.
— Ты слышишь! — Наталья Степановна вцепилась в дверной косяк, будто боялась упасть. — Я знаю, что ты слышишь. У тебя тоже?
— Что слышу? — Анна постаралась, чтобы голос звучал ровно. Она умела говорить ровно, когда внутри всё дрожит. — У меня телевизор работал. Наталья Степановна, сейчас уже… первый час. Вам бы поспать.
— Серёжа, — сказала старуха, не слушая. — Серёжа опять говорит. Я его голос знаю, я с ним сорок лет прожила. Он говорит: «Я же просил тебя не трогать эти бумаги». Это он про свою пенсию. Только он это говорил… — она заморгала, — он это говорил, когда его уже не было. В морге. Я эти бумаги разбирала одна.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто кто-то открыл дверь в подъезд в мороз.
— Это трубы, — сказала она. — Старые трубы, Наталья Степановна. Я сама сейчас слышала какой-то гул. Воздух в них, давление. В старых домах такое бывает.
— Какое давление?! — старуха почти закричала, но тут же осеклась и зашептала: — Ты ремонт делала, да? В этом году? Штукатурку сбивала?
— Не делала я ремонт, — Анна почувствовала раздражение. — У меня обои уже лет пять висят, я вам показывала, когда вы заходили соль занять.
— А вот и зря, — Наталья Степановна выпрямилась и посмотрела на неё с неожиданной злостью. — Штукатурка здесь старая, она держала. А вы всё скребёте, скребёте… Разбудили дом. А он помнит, — она понизила голос до шёпота. — Он всё помнит, что при нём говорили. Стены, милая, — это уши. У нас тут когда-то коммуналка была. Тут столько всего говорили — на всю жизнь хватит.
Анна непроизвольно шагнула назад. В этот момент из глубины её квартиры, из коридора за спиной, донёсся тихий голос. Её собственный голос.
— …Никто не узнает, что это я подстроила сделку.
Наталья Степановна, судя по всему, не услышала. Она смотрела на Анну, ища подтверждения своим страхам. Анна стояла, стараясь дышать ровно, и чувствовала, как мир вокруг неё аккуратно, но решительно теряет устойчивость.
— Вам надо поспать, — сказала она деревянным голосом. — Выпейте валерьянки. Утром всё пройдёт.
— Утром, — недоверчиво повторила Наталья Степановна. — Утром оно только громче будет. Помяни моё слово.
Она ушла, шаркая домашними тапками. Дверь за ней захлопнулась с тяжёлым, натужным звуком. Анна прислонилась к косяку, прижав ладони к ушам, и стояла так, пока не затихли шаги наверху.
Потом она медленно повернулась и посмотрела на стену своего коридора.
Обои в мелкий ромбик, светлое дерево, на полке — папки с документами, аккуратно подписанные, выровненные по линейке. Всё как обычно. Всё как у нормального человека.
— Это не я, — сказала она стене. Голос сорвался. — Это была не я, я просто… у меня не было выхода.
Стена молчала.
Анна схватила ключи, толкнула дверь и вышла на лестничную клетку. Ей нужно было движение, воздух, люди за другими дверями, нормальные привычные люди со своими нормальными проблемами.
Лестничная клетка встретила её шепотом.
Он шёл отовсюду. Снизу, откуда-то из-под лестницы, тянулся тяжёлый женский голос: «…и я ему тогда сказала, что ребёнок не его…» Сверху, с площадки четвёртого этажа, мужской, прерывистый: «Деньги я взял, но не для себя, ты должна понять…» Сбоку, из-за двери Костровых, сквозь старые филёнки пробивалось: «…ты думал, я не знаю, где ты пропадаешь по вечерам?..»
Анна стояла посреди лестницы, вцепившись в перила, и слушала, как дом — большой, старый, прокуренный, со следами краски на батареях и облупленными подоконниками — разговаривает сам с собой. Десятки голосов. Сотни обрывков. Чужие тайны.
Она хотела побежать вниз. К двери, на улицу, где фонарь, где лает собака, где нормальный мир с нормальными людьми. Она уже поставила ногу на ступеньку, когда из-за двери её собственной квартиры донёсся тихий голос. Её голос. Но теперь он говорил не то, что она когда-то произносила вслух.
— …а ещё она думала, что…
Анна застыла. Ступенька под ногой была холодной и шершавой.
— …что никто никогда не узнает.
Она не помнила, чтобы когда-нибудь произносила эти слова. Ни вслух, ни шёпотом, ни в пустой квартире, когда не оставалось никого, кто мог бы её услышать. Может, и произносила. Может, дом додумал за неё то, что она боялась сказать даже себе. Отличить одно от другого она уже не могла, и от этого становилось только страшнее.
Голос оборвался. Стало тихо. Только где-то в глубине дома продолжали шептаться стены, перебирая чужие грехи, как старухи перебирают карты.
Анна смотрела на дверь своей квартиры — на свою аккуратную табличку, на свой замок, свою уютную, выверенную, стерильную жизнь — и впервые в жизни не знала, можно ли туда вернуться.