«Да твою ж дивизию…»
Я очухался лёжа. Под спиной — холодный камень. Над головой — низкий потолок в копоти. В голове гудело, как после смены у горна.
Сел. Руки целы, ноги целы. Одежда моя, пыльная. Телефон в кармане моргнул экраном и погас.
Из-за стены — глухой шум. Крики. Лязг железа. Не Тула.
Я встал, толкнул тяжёлую дверь, обитую полосами металла. Коридор, лестница, улица.
Улица узкая, грязная. Вдоль стен жались люди — женщины, дети, старики. Лица затравленные, одежда серая от пыли. Над крышами поднималась каменная стена с башнями. Наверху мелькали силуэты в шлемах.
Кто-то схватил меня за рукав. Мужик лет сорока, прокопчённый, в кожаном фартуке.
— Ты кто такой?
Он говорил на латыни. Я понял — и это было странно. Видимо, перемещение прихватило с собой язык.
— Оружейник. Издалека.
— Откуда?
— Неважно. А я где?
— В Риме, — сказал мужик. — Готы под стенами. Третий день. Жратвы нет, воды почти нет.
Рим. Готы. Осада. Четыреста десятый год, если мне не изменяет память.
— Веди к стене, — сказал я.
На стене стало яснее. Внизу, у подножия Аврелиановых укреплений, раскинулся лагерь — шатры, костры, повозки. Людей было много. Очень много.
Рядом стоял офицер в помятом панцире. Смотрел вниз без выражения — так смотрят, когда уже всё поняли, но ещё не решили, что делать.
— Сколько их? — спросил я.
— Тьма. Нас на стенах — горстка. Остальные — гражданские.
— Ворота укрепили?
— А ты кто такой?
— Тот, кто может помочь. Если не будете тратить время на вопросы.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но промолчал. Отчаяние — лучший пропуск.
Я спустился, нашёл городскую мастерскую — государственную фабрику, где ковали оружие для гарнизона. Горны чадили, лежали груды железных заготовок. Кузнецы клепали наконечники для копий, которых и так хватало.
— Селитра есть? — спросил я.
— У грека-аптекаря, — ответил старший мастер. — Зачем тебе?
Объяснять было некогда. Я нашёл грека. Селитра оказалась жёлтой, плохо очищенной. Сера была. Угля — хоть завались.
Смешал по пропорции, которую знал наизусть. Селитра, уголь, сера. Размолол, увлажнил, перетёр — получилась бурая крупка, далёкая от идеала, но для первого раза сойдёт.
Ствол собрали из того, что было: отрезок толстостенной железной трубы, заваренной с казённой стороны. Затравочное отверстие пробил сам. Насыпал заряд, забил пыжом, сунул каменный шар размером с кулак.
Поджёг фитиль и отбежал.
Трубу разорвало.
Осколки впились в стену. Я уцелел. Парень-помощник, молодой римлянин из кузнецов, получил ожог предплечья. Несмертельный, но парень побелел.
— Не тот металл, — сказал я, перевязывая ему руку. — Стенку надо толще. И обручи, как на бочке.
Переделали. Ствол стал вдвое тяжелее, зато при пробном выстреле выдержал. Грохот, дым, вонь — и каменный шар пробил бревно в два пальца толщиной.
— Работает, — выдохнул я.
Парень потрогал обожжённую руку и спросил:
— А ещё раз можно?
На следующий день готы пошли на приступ. Лестницы к стенам, таран к воротам. Защитники лили смолу, кидали камни, но готов было слишком много.
Я поставил на надвратную башню три ручницы — те же трубы на деревянных станках, привязанные верёвками. Зарядил рубленым свинцом и кузнечным крошевом.
— Жди, — сказал я расчёту из двух кузнецов.
Когда таран ударил в створку ворот, я махнул рукой.
Фитиль ткнулся в затравку. Грохнуло так, что у меня заложило уши. Станок треснул, но устоял. Картечь ударила веером в толпу под воротами.
Вторая ручница. Третья.
Готы побежали. Они не поняли, что произошло. Гром, чёрный дым, люди падают — а стрелы не летели, камни не летели, ничего видимого.
Ворота устояли.
Когда пыль осела, ко мне подошёл тот самый офицер. Лицо серое от гари.
— Что это, колдовство?
— Нет. Порох. Химия, не магия.
— Научишь?
— Если будете слушать.
Он кивнул.
Готы отступили через неделю. Не потому, что мы их разгромили — три ручницы не разгромят целое войско. У Алариха начались проблемы со снабжением, и он предпочёл договариваться. Но наши трубы показали: лезть на стены стало дорого. Каждый штурм обходился готам в людей, и они не понимали, чем их бьют.
В этой версии истории Рим не был разграблен в четыреста десятом.
Я остался.
Прошло сорок пять лет. Я постарел — седая борода, ноющая спина, левая рука плохо сгибается после ожога на испытаниях. Но мастерская выросла. Целое крыло при государственной фабрике: отдельный цех для очистки селитры, отдельный — для помола и гранулирования, литейная для стволов. Двенадцать мастеров, два десятка учеников.
Главная проблема не изменилась: селитра. Хорошей было мало. Мы научились вымачивать землю из-под конюшен и выпаривать раствор, но процесс долгий и воняет так, что соседние кварталы регулярно жаловались сенату.
Пушек, настоящих, на колёсных станках, у нас было восемнадцать. Ручниц — около сотни. Половина ненадёжные, с трещинами. Качественного железа не хватало, бронзу лить для стволов мы только учились.
Это была горстка громких труб на стенах города, который даже не являлся столицей. Императорский двор сидел в Равенне и присылал указы, а не солдат.
В четыреста пятьдесят втором пришли гунны. Аттила вёл орду через Северную Италию, сжигая города.
Меня вызвал епископ Лев. Умный, жёсткий старик. Политик, а не только священник.
— Мастер, твоё оружие может остановить гуннов?
— Остановить — нет. У меня восемнадцать пушек и сотня ручниц. У Аттилы — конница до горизонта. Но показать, что Рим огрызается, — могу.
Мы поставили лёгкие орудия на переправах через По — там, где гунны пытались навести понтоны. Два залпа картечью разнесли передовой мост, брёвна и люди полетели в воду.
Аттила не полез напролом. Он был не дурак. У него и без наших пушек хватало причин не идти на Рим: армия голодала, в лагере начался мор. Посольство Льва предложило выкуп. Аттила взял золото и увёл орду на север.
Я не обольщался. Пушки помогли — но они были одним доводом из нескольких.
А потом настал четыреста пятьдесят пятый.
Императора Валентиниана убили. Его преемник Петроний Максим не удержал власть и погиб. Всё рухнуло.
Из Северной Африки, из Карфагена, вышел флот Гейзериха — короля вандалов. Гейзерих не был дикарём с топором. Он тридцать лет строил королевство, держал сильный флот и вмешивался в римскую политику. Убийство Валентиниана и династические расчёты дали ему повод.
Флот шёл к устью Тибра.
Я собрал мастеров. Мой старший ученик — уже немолодой, с больными коленями и спокойными руками — стоял рядом. Он пришёл в мастерскую подростком, через год после готской осады, и за сорок лет стал лучшим литейщиком, какого я знал.
— Сколько у нас рабочих стволов? — спросил я.
— Пушек — четырнадцать. Ручниц годных — семьдесят три. Пороха на два дня боя, если экономить.
— Не густо.
— Не густо, — согласился он.
Лев снова взял дело в свои руки. Собрал сенат, городскую стражу, ремесленные коллегии. Я стоял рядом, когда епископ говорил — коротко, без пафоса:
— Бежать некуда. Если город падёт, не будет ни храмов, ни домов, ни семей. Каждый мужчина, способный держать оружие, встаёт на стену.
Один сенатор начал говорить про переговоры.
— Переговоры будут, — отрезал Лев. — После того, как покажем, что город не пуст.
Мы работали двое суток без сна. Порох был скверный — последняя партия селитры оказалась сырой, гранулы слипались. Две ручницы разорвало на пробных выстрелах. Ещё три забраковал — трещины в казённой части.
Четыре пушки я отправил в Остию, к устью Тибра — встречать флот на подходе. Расчёты повёл мой ученик. Остальные орудия расставили на башнях Аврелиановой стены у южных ворот. Ручницы раздали ополченцам, которых хоть как-то успели обучить. «Хоть как-то» — это значит: насыпь, забей, отойди, подожги, не стой перед стволом. Половина всё равно путала порядок.
Вандалы подошли к Остии на рассвете. Ученик встретил первые галеры огнём с берега. Одну потопил, две повредил — остальные отошли, но не ушли. Мне передали весть через конного гонца.
Гейзерих не стал ломиться в порт. Высадил людей южнее и двинул их к Риму по суше — пеших, с лестницами и таранами.
К полудню вандалы появились у южных стен.
Ручницы ударили сверху. Первые ряды атакующих упали — но за ними шли следующие. Вандалы были не готы, застигнутые врасплох непонятным оружием сорок пять лет назад. Они уже слышали про гремящие трубы. Боялись, но не бежали.
Я метался вдоль южного участка, подносил заряды, менял лопнувшие фитили. Одна ручница разорвалась в руках ополченца — парню оторвало два пальца. Я оттащил его, поставил на место другого.
К вечеру вандалы откатились. Мы потеряли людей — много. Две пушки разорвало, одну разбили камнями из катапульт. Пороха оставалось на один день.
Ночью я сидел в мастерской. Ученик вернулся из Остии — хромал, но был цел. Молол остатки селитры.
— На завтра хватит? — спросил я.
— Впритык.
— А послезавтра?
Он не ответил.
Утром Гейзерих прислал парламентёра. Высокий вандал в римском плаще — трофейном, судя по пятнам — встал перед воротами и крикнул, что король готов говорить.
Лев вышел к нему. Я стоял за спиной епископа и молчал.
Переговоры длились полдня. Гейзерих требовал дань и заложников. Лев торговался — жёстко, спокойно, как человек, у которого за спиной полный арсенал, а не десяток рабочих пушек и горстка сырого пороха.
Сошлись: золото, серебро, часть церковной утвари. Вандалы уходят. Город не трогают. Жителей не угоняют.
Дорого. Но Рим остался цел.
Когда вандальские паруса скрылись за горизонтом, я вернулся в мастерскую.
Ученик стоял у горна, проверял новую отливку ствола.
— Готово? — спросил я.
— Почти. Тут раковина в металле, надо переплавлять.
— Переплавляй.
Я сел на лавку у стены. За окном виднелись башни Аврелиановой стены — целые, с нашими орудиями на площадках. Внизу, во дворе, ученики разбирали и чистили ручницы после боя. Один из них — совсем молодой, лет семнадцати — неумело, но старательно протирал ствол, заглядывая внутрь одним глазом.
— Не суй туда голову, — сказал я. — Привычка должна быть: ствол всегда считай заряженным.
Парень отдёрнулся.
Через год, может два, кто-нибудь из этих учеников поедет в Равенну. Или на Восток, в Константинополь. Повезёт с собой чертежи, рецепт, набор инструментов. Порох не остановится — он уже вышел из одной мастерской и пойдёт дальше.
Но это уже другая история.