Смеяться над Шариковым легко ровно до того момента, когда перестаёшь читать его как персонаж и начинаешь узнавать логику. Тогда смех становится короче и переходит в неприятное «ага, видел».
Дальше речь не только про советскую власть и не про конкретных людей. Речь про механизм, который Булгаков разобрал по деталям: как человек получает статус раньше, чем способность за этот статус отвечать.
Сначала — привычная формула
Одна из привычных схем чтения выглядит так. Есть плохой Шариков, есть хороший профессор, есть карикатурный Швондер, а всё вместе — сатира на советскую действительность.
Разумная часть тут есть, и отрицать её глупо. Сатира в повести злая и точная.
При жизни Булгакова её не напечатали. Авторская дата на машинописи — январь–март 1925 года. Первая публикация случилась только в 1968-м, за границей. В СССР повесть вышла в 1987-м, в журнале «Знамя». Редакция получила от Главлита формулировку «вещь в целом недопустима», а Лев Каменев назвал её «острым памфлетом на современность». Власть, что называется, узнала себя и не обрадовалась.
Но вот нюанс. Памфлет — это про то, куда бьёт. А повесть ещё и про то, из чего собран тот, в кого бьют. И тут привычная формула начинает трещать.
Шариков — не «человек из низов». Это конструкция
Привычное объяснение: получился плохой человек, потому что подсадили дурную наследственность. Есть и другое: испортила среда. Оба удобны тем, что позволяют назвать одну причину и успокоиться.
Смотрим в текст. Преображенский пересаживает Шарику гипофиз и семенные железы погибшего Клима Чугункина. Чугункин, если читать внимательно, — алкоголик, балалаечник, не раз судимый за кражи, погиб от ножа в пивной. Это первая составляющая.
Вторая — память самого пса. Шарик не превращается в чистый лист. У него остаются уличный словарь и привычки.
Третья — операция. Без Преображенского этого существа просто нет.
Четвёртая — среда, которая подоспеет позже и очень быстро.
Сложите всё вместе — и получите не «человека из низов» и не «жертву обстоятельств», а собранный из кусков конструкт. Он ведёт себя не как представитель класса и не как результат одного влияния. Он ведёт себя как то, что собрали из разных деталей и не снабдили инструкцией.
Именно поэтому спор «наследственность или воспитание» в этой повести не имеет аккуратного ответа. Булгаков не выбирает между двумя простыми версиями. Он их складывает.
Удостоверение быстрее человека
Дальше начинается то, ради чего вообще стоит перечитывать.
Шариков получает имя, фамилию, удостоверение, регистрацию, работу и статус трудового элемента. Помогает со всем этим председатель домкома Швондер.
Посмотрите, что происходит. Внешнее оформление идёт быстро. А внутренняя работа — умение себя держать, отвечать за сказанное, понимать границы — не идёт вообще. Не потому, что автор забыл про неё, а потому, что её там и не предполагалось.
В повести есть дневник, который ведёт ассистент Преображенского Борменталь. Там аккуратно зафиксировано превращение: речь, аппетит, одежда, поведение, навыки. Итог он описывает как новую человеческую единицу. Про совесть, ответственность и самоконтроль в этих записях нет ничего — не по злому умыслу, а потому что фиксировать нечего.
Вот здесь ирония рождается сама, без моей помощи. Бумажная машина работает чётко и быстро: оформляет человека в кратчайший срок. А то, что делает человека человеком, не оформляется вообще. Ни справки, ни бланка, ни печати.
Профессор не носитель истины. Он причина
Теперь про Филиппа Филипповича, которого легко прочитать как положительного героя.
Он умён, образован, независим, грубую силу не одобряет и уверен, что с человеком надо работать обучением и убеждением, а не кулаком. Всё это правда, и спорить тут не с чем.
Но операцию сделал он. Не Швондер, не домком, не улица. Профессор сам полез в природу, чтобы получить результат, и получил его. А когда результат заговорил, начал требовать и безобразничать, Преображенский возмущается так, будто его обманули, а не будто он сам всё это собрал.
Я понимаю, почему его любят. Он обаятелен, у него есть чувство собственного достоинства, и в спорах со Швондером симпатии читателя автоматически на его стороне. Но, по-моему, именно здесь Булгаков подкладывает вторую мину. Человек может быть культурным, талантливым и порядочным в мелочах — и при этом абсолютно безответственным в главном, если главное его увлекает.
Своё вмешательство профессор под вопрос не ставит. Чужое — ставит охотно и регулярно. Это, кстати, очень узнаваемо, и не только для 1925 года.
Швондер — не злодей, а функция
Швондера принято изображать исчадием. Мол, это он испортил Шарикова.
Нет. Он его легализовал. Это разные вещи, и разница здесь принципиальная.
Швондер не придумывает Шарикова, не воспитывает его, не учит. Он выдаёт ему язык и статус: регистрацию, удостоверение, работу, словарь общественных интересов. И этой связки достаточно, чтобы Шариков начал говорить от имени чего-то большего, чем он сам.
Страшное тут не злая воля. Страшное — исправно работающий механизм, который раздаёт права и не спрашивает про готовность их нести. Механизм не виноват лично. Он просто работает.
И да, я специально не привязываю образ Швондера к конкретному историческому человеку. Такие параллели в булгаковедении обсуждают, но как версию, а не как установленный факт. Книга от этого слабее не становится.
Почему это не осталось в 1925 году
А теперь самое неудобное.
Повесть не сводится к одной эпохе. Сатирический удар по советской действительности никуда не девается — об этом говорит и реакция цензуры. Но механизмы, которые Булгаков разложил по деталям, узнаются и за пределами 1925 года. Не буквально, не в лицах, а по логике.
Дальше — несколько сценариев, которые легко опознать. Не как правило, а как знакомую схему.
Статус, который приходит раньше компетенции. Такой сценарий легко представить: человек получает должность не потому, что научился, а потому что оказался в нужном месте в нужный момент, — и дальше отстаивает не работу, а место.
Речь, которая заменяет знание. Знакомая картина, когда вместо «я разобрался» звучит «я считаю правильным», и этого почему-то достаточно для разговора.
Права без готовности отвечать. Требовать легко, отвечать — нет. И это не про возраст и не про происхождение, а про то, что ответственность не выдают вместе с документом.
И, наконец, самая булгаковская деталь: тот, кто создал проблему, в финале не решает её, а убирает с глаз.
Это и есть узнавание. Именно поэтому оно неприятное. Смеяться над Шариковым смешно, пока он персонаж на бумаге. Как только видишь его логику в чужой речи, в чужом отчёте, в чужом уверенном «а что тут такого», становится не до смеха.
Так что делает человека человеком?
Повесть, если читать её честно, перебирает четыре версии и ни одну не принимает целиком.
Происхождение. Не работает: из Чугункина и Шарика получается не то, что можно предсказать, а из образованного профессора — человек, запустивший катастрофу.
Образование. Нужно, но само по себе — оболочка. Внешние признаки взрослого человека Шариков осваивает быстро. Речь, костюм, документы — всё на месте, а решения остаются разрушительными.
Среда. Важна. Это она снабжает формулами, документами и статусом. Но и среда не приговор — иначе спорить в повести было бы не о чем.
Остаётся четвёртое: личный выбор и способность отвечать за него. Единственное, что ни один домком не оформит и ни один профессор не пересадит вместе с гипофизом.
Здесь я специально не шучу, потому что шутить тут не над чем. Повесть не даёт утешительного ответа. Она показывает, где ответа точно нет: ни в справке, ни в фамилии, ни в наследственности, ни в принадлежности к правильной стороне.
Финал, который обычно читают неправильно
В конце Шариков возвращается в собачье состояние. Обратная операция.
Это легко прочитать как победу: профессор исправил ошибку, всё вернулось на своё место, справедливость восторжествовала.
По-моему, это не победа. Это удаление. Эксперимент не решён — он отменён. Проблема не устранена из мира, она убрана из кабинета. Швондер и домком, аккуратно оформившие лабораторному существу удостоверение, никуда не делись, а профессор, создавший проблему самоуверенностью, сделал то, что умеет: провёл ещё одну операцию и закрыл тему.
Булгаков не отвечает удобно. Он вообще редко отвечал удобно.
Повесть сильна не только тем, что разоблачает конкретные явления, — она ещё и описывает механику, которую мы до сих пор узнаём. Для меня человеком человека делает не происхождение, не документ и не среда сама по себе. Делает способность посмотреть на свой поступок и понять, что отвечать придётся тебе.
Пока этой способности нет, вы получаете существо с удостоверением в кармане, готовым словарём и абсолютной уверенностью в собственной правоте. Смешное ровно до тех пор, пока оно где-то не рядом.