Ветер дул с моря, но не приносил прохлады. Он нёс соль — мелкую, как пудра, — и она оседала на губах, на ресницах, забивалась в складки одежды. Марта вытерла рот тыльной стороной ладони и сплюнула. Горько.
На пляже никого не было. Взрослые перестали ходить сюда после второго столба. Сначала появился тот, у причала, — скрюченная фигура, которую приняли за чью-то дурную шутку, гипсовый муляж. Потом опознали сапоги. Потом жена опознала руки.
Марта остановилась у кромки мокрого песка и посмотрела вперёд.
Третий столб стоял метрах в сорока от воды. Мужская фигура, руки скрещены на груди, голова чуть опущена — будто задумался и забыл вернуться. Белая корка покрывала его целиком: плечи, локти, пальцы. Кристаллы поблёскивали в последнем свете, и казалось, что фигура слабо светится изнутри, как лампа за матовым стеклом.
Марта знала эту позу.
Так стоял Демьяныч, когда ждал, пока сеть высохнет. Скрестит руки, уставится в песок и молчит. Подойдёшь — рявкнет: «Чего уставилась? Иди отсюда, не мельтеши». Один раз швырнул в неё мокрой тряпкой. Попал по колену. Было обидно, но не больно.
Она сделала три шага и остановилась. В кармане куртки лежала горсть соли, крупной, из банки на кухне. Марта сунула руку в карман и сжала кристаллы. Они впились в ладонь.
Мать говорила — зараза. Отец говорил — не подходи. Тётя Зоя с почты сказала, что это кара, и перекрестилась, но криво, потому что в бога верила через раз. Никто не говорил — почему. Никто не объяснял, как рыбак, который ругался на детей и чинил чужие лодки бесплатно, стал белым камнем на пустом берегу.
Марта подошла ещё на десять шагов.
Вблизи фигура выглядела иначе. Не гладкая, не ровная. Корка была слоистая, как на стенках старой кастрюли, в которой годами кипятили воду. В некоторых местах проступала текстура — рукав, складка ткани, пуговица. На правом запястье кто-то уже поскрёб ногтем: остались четыре неглубокие борозды, и под белым проглядывало тёмное.
Значит, не она первая.
Кто-то приходил. Трогал. Ковырял. А потом ушёл и никому не рассказал.
Марта опустилась на корточки и посмотрела снизу вверх. Лицо Демьяныча было закрыто коркой целиком. Ни глаз, ни рта — только общий рельеф: скулы, нос, впадины. Как посмертная маска, только из соли. Она видела такую маску в учебнике — Пушкин, кажется. Или не Пушкин. Неважно.
Она выпрямилась и вытащила руку из кармана. Ладонь была красная, с белыми вмятинами от кристаллов.
Бабушка рассказывала про соль.
Не страшилку, не сказку на ночь — просто однажды, когда Марта порезала палец и заревела, бабушка насыпала соли на ранку, и Марта заревела ещё громче, а бабушка сказала: «Терпи. Соль грязь вытягивает. И не только грязь». Марта спросила — а что ещё? Бабушка не ответила. Поставила чайник и стала резать хлеб.
Потом, через год, за неделю до того, как бабушка умерла, Марта услышала продолжение. Бабушка сидела на крыльце, смотрела на море и сказала вроде бы себе: «Соль забирает то, что человек носил всю жизнь. Плохое. Если много накопил — заберёт целиком».
Марта тогда не поняла. Теперь стояла перед третьим столбом и не могла забыть.
Она подняла руку и положила ладонь на скрещённые руки фигуры. Холодно. Шершаво. Твёрже, чем камень, — как стекло, только матовое и с зерном. Ладонь не прилипла, не обожглась. Просто холод и фактура.
Марта убрала руку. Посмотрела на пальцы — белая пыль осела в линиях на подушечках, забилась под ноготь большого пальца. Она потёрла пальцы друг о друга. Пыль не стряхивалась.
Вот сейчас можно было уйти. Сказать себе: потрогала, ничего не случилось, всё, хватит. Вернуться домой, вымыть руки, сесть за уроки. Притвориться, что столбы — это не люди, а просто странная штука, которая случилась с городом, как случаются ливни или перебои с электричеством.
Но она не ушла.
Марта наклонилась и провела языком по запястью фигуры — быстро, как слизывают каплю с тыльной стороны ладони, не думая.
Рот обожгло.
Она отдёрнулась, закашлялась, согнулась, упёрлась руками в колени. Во рту было так, будто она разжевала горсть морской соли и запила уксусом. Горечь. Не солёность — именно горечь, плотная, тягучая, как если бы язык обмакнули в желчь. Глаза заслезились, из носа потекло.
Марта выпрямилась, вытерла лицо рукавом. Сплюнула. Слюна была мутная, белёсая.
Горечь не уходила.
Она стояла, дышала ртом и ждала, пока отпустит. Не отпускало. Вкус менялся — из резкого становился глухим, как послевкусие лекарства. И где-то на границе горечи проступило другое: солёное, чистое, знакомое. Так пахла вода в бухте после шторма, когда море выбрасывало на берег водоросли и мелких крабов, и песок был промыт до скрипа.
Марта вспомнила.
Июль. Ей девять. Она стоит на причале и смотрит, как мальчик — Костя, что ли, или Кирилл, она уже не помнила точно — барахтается метрах в пятнадцати от берега. Он не кричит, потому что наглотался воды. Просто колотит руками по поверхности, и с каждым разом руки поднимаются ниже.
Она хотела закричать, но не успела.
Демьяныч пролетел мимо неё, как собака за палкой. Тяжёлый, в сапогах, в рабочей куртке — и не остановился. Прыгнул с причала, ушёл под воду целиком, вынырнул уже рядом с мальчиком и схватил его за шиворот. Потащил к берегу. Мальчик кашлял и выл. Демьяныч молчал. Вытащил его на песок, посидел рядом, повернулся к Марте и сказал: «Ну чего стоишь, рот закрой. Беги за его мамкой».
Он не стал героем. Никто не написал о нём в газете. Мальчик через неделю снова полез в воду. Демьяныч через неделю снова орал на Марту за то, что она путается под ногами.
Горечь на языке стала глуше. Марта провела пальцем по нижней губе — на подушечке осталась белая полоса.
Она посмотрела на столб. На скрещённые руки, на безликую маску, на кристаллический рукав, под которым угадывалась рабочая куртка. Захотелось сказать: «Демьяныч, это вы?» — но она знала, что это он. И знала, что он не ответит. И знала, что вопрос глупый.
Марта шагнула ближе, привстала на цыпочки и прижалась губами к тому месту, где у фигуры была ладонь. Правая, та, что лежала сверху. Не лизнула — просто прижалась, как прижимаются к оконному стеклу в мороз, чтобы почувствовать холод, и обжечься, и не отпустить.
Во рту поменялось.
Горечь осталась, но через неё пробился другой вкус — чистый, ровный, как соль на корке свежего хлеба. Не жгло. Не тянуло. Просто было. Марта стояла так три секунды, пять, семь — она не считала, — потом отстранилась и опустилась на пятки.
Губы были белые. Она видела это без зеркала — чувствовала корку на коже. Провела языком. Солёное.
Если бабушка говорила правду, то Демьяныч стоит здесь не потому, что заболел. Не потому, что заразился. Он стоит, потому что соль забрала то, что он носил. Всё плохое, все дни, когда орал на людей, когда швырял тряпки, когда не разговаривал с женой неделями. Забрала — и оставила вот это: белую фигуру, которая больше никому не нагрубит и никого не спасёт.
Так думала Марта. Так говорила бабушка. Правда это или нет — соль молчала.
Марта отступила на шаг.
Ладони были в белой пыли. Она попробовала вытереть их о джинсы — пыль размазалась, но не ушла. Въелась в складки кожи, забилась в линии на ладонях. Как мел, только мельче. Она подняла руки и посмотрела на них в сумеречном свете. Белые разводы на красноватой коже. Красиво, если не знать, откуда это.
Она знала.
Пляж темнел. Солнце село, и небо стало серо-розовым, как бывает в конце августа, когда лето уже кончилось, но ещё не призналось в этом. Вода шуршала по песку. Где-то далеко гудел катер.
Марта повернулась спиной к столбу Демьяныча, сделала несколько шагов к воде — и остановилась.
Далеко слева, у самой кромки прибоя, из сумерек выступила фигура. Женщина. Её не было здесь минуту назад — Марта смотрела в ту сторону, когда шла к столбу, и берег был пустой. Теперь женщина стояла неподвижно, по щиколотку в воде, и смотрела на горизонт. Ветер трепал подол её платья.
На второй взгляд Марта увидела белое. Оно шло от лодыжек вверх — тонкий налёт, как изморозь на траве в октябре. Поднималось по голеням, захватывало край подола. Женщина не двигалась. Не оборачивалась. Стояла и смотрела на море.
Марта узнала платье. Синее, в мелкий белый горох. Тётя Света, мама Лёнки. Лёнка сидела у Марты на дне рождения три недели назад и ела торт руками, потому что забыла вилку. Тётя Света привела её и извинилась за опоздание, и пахло от неё лавандой и сигаретами, и она смеялась громко и часто.
Тётя Света стояла в воде и покрывалась солью.
Марта открыла рот. Крик не вышел. Вместо крика — сухой щелчок в горле, как будто что-то застряло. Она сглотнула. Горечь на языке стала острее.
Можно было побежать к ней. Схватить за руку. Вытащить из воды. Может быть, если вытащить вовремя, соль остановится. Может быть, она ещё живая, ещё тёплая, ещё слышит.
А может быть, легенда не про это.
Может быть, если бабушка не ошиблась и соль забирает грехи, то мешать ей — значит оставить человеку всё плохое, что он нёс.
Марта не знала. Никто не знал. Но остальные стояли по домам, а она — здесь.
Она пошла к тёте Свете. Ноги слушались плохо, песок проседал под кедами, но она шла. Не бежала. Шла, потому что бежать было страшно, а стоять на месте — ещё страшнее.
Ветер бросил ей в лицо горсть песка, и она зажмурилась, а когда открыла глаза, налёт на ногах тёти Светы поднялся выше — до колен.
Тётя Света медленно повернула голову. Лицо было спокойное, как у человека, который смотрит в окно дождливым утром и ни о чём не думает. Глаза ещё были живые — карие, блестящие, с красными прожилками на белках. Она посмотрела на Марту и улыбнулась. Легко, как улыбаются знакомому ребёнку на улице.
— Иди домой, Марта, — сказала тётя Света. Голос был обычный. Может быть, чуть тише, чем всегда. — Поздно уже.
Белое поднялось до бёдер.
Марта остановилась. До тёти Светы оставалось шагов двадцать пять. Вода лизала песок далеко впереди, но Марта не вошла в неё. Стояла на сухом.
— Тёть Свет, — сказала она. — У вас ноги.
Тётя Света опустила глаза, посмотрела на свои колени, на белую корку, которая уже не была похожа на изморозь — скорее на гипс, толстый и зернистый. Потом подняла голову и снова посмотрела на море.
— Я знаю, — сказала она. И больше ничего не сказала.
Марта стояла на берегу, и ветер нёс соль, и губы были горькие, и в карманах хрустели кристаллы. Она не знала, спасение это или наказание. Она знала только, что горечь на языке была настоящая — и что эта горечь связывала её с каждым белым столбом на пустом пляже, с каждым человеком, которого соль забрала целиком.
Она облизнула губы.
Солёное. Горькое. Чистое.
Тётя Света смотрела на горизонт. Белое ползло вверх, к пояснице, к рёбрам. Марта стояла и не уходила.
Темнело.