Шаги начались на третью ночь. А на четвёртую Анна уже знала, когда они придут.
Три семнадцать. Она смотрела на экран телефона, прижатый к одеялу лицом вниз, чтобы свет не бил в глаза. Три семнадцать, и — вот. Тяжёлый, мерный, уверенный удар пятки в пол. Потом второй. Потом третий. Кто-то шёл над потолком слева направо, от окна к двери, не торопясь и не стесняясь.
Анна перестала дышать и скосила глаза на Илью. Тот лежал на животе, уткнувшись в подушку, и ровно сопел. Левая рука свесилась с кровати, пальцы чуть подрагивали. Спит. Конечно, спит. Илья засыпал за три минуты, а просыпался только от будильника или запаха кофе. Никакие шаги его ни разу не разбудили.
Раз. Два. Три. Четыре.
Она считала. Двенадцать шагов от стены до стены. Потом пауза — секунд пять-шесть. И обратно. Двенадцать шагов. Пауза. Двенадцать шагов.
Потолок был бетонный, с мелкими трещинами и жёлтым пятном в углу, которое хозяйка назвала «старой протечкой, давно высохло». Люстры не было — Анна повесила тканевый абажур на витом шнуре, и сейчас он чуть покачивался. Еле заметно, на грани глюка. Но покачивался.
Анна села в кровати.
Пятый этаж. Последний. Она проверяла это трижды — в объявлении, у хозяйки и на плане дома, который нашла на сайте управляющей компании. Серия 1-464, панельная хрущёвка, плоская кровля. Никакого чердака. Технический этаж не предусмотрен. Над потолком — слой утеплителя, рубероид и небо. Там негде ходить. Там не на чем стоять.
Шаги остановились.
Она замерла, поджав колени к груди. Тишина была полной — даже холодильник на кухне не гудел, словно тоже прислушивался. Потом наверху скрипнуло. Не шаг. Скрип. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу, переместив вес.
Кто-то стоял. Прямо над спальней. И ждал.
«Крысы», — сказала себе Анна. Она подумала это слово специально, намеренно, как вбивают гвоздь. Крысы. Большие крысы бегают по рубероиду. Когти по бетону дают ритмичный звук. Эхо в пустотах перекрытий усиливает удары, и кажется, что шаги.
Она почти поверила. Но крысы не останавливаются посреди потолка и не стоят на месте полминуты.
Анна взяла телефон и открыла поисковик. Набрала: «шаги на крыше пятиэтажки ночью причины». Первые ссылки — форумы. «У нас тоже так было, оказались голуби». «Проверьте вентиляционный короб». «Тепловое расширение плит». Она читала, и с каждым ответом ей становилось чуть легче, потому что буквы на экране были нормальными, дневными, человеческими.
Наверху снова заскрипело. И шаги пошли. Но уже не мерные. Быстрее. Короче. Словно кто-то заторопился.
Анна скинула одеяло.
Ноги коснулись холодного линолеума, и она зашипела сквозь зубы. Нашарила тапки. Встала. Илья не шевельнулся.
— Иль, — позвала она шёпотом.
Ничего.
— Илья.
Он вздохнул, повернул голову и промычал что-то в подушку.
— Слышишь?
— М-м?
— Наверху. Опять.
Он полежал секунду, прислушиваясь. Наверху было тихо.
— Нет, — сказал он хрипло. — Анн, ложись. Четвёртый час.
— Только что ходили. Я считала. Двенадцать шагов в одну сторону, двенадцать обратно.
— Ты считала шаги крыс.
— Крысы не ходят.
— Бегают. Тем более. Ложись.
Он натянул одеяло на голову и замолчал. Через десять секунд снова сопел.
Анна постояла в темноте. Потолок молчал. Абажур не качался. Холодильник загудел, и привычный низкий звук заполнил квартиру, как вода — пустой стакан.
Она накинула толстовку, взяла ключи и вышла на лестничную клетку.
Лампочка на площадке горела — мутная, желтоватая, с мошкой внутри плафона. Пахло сыростью и побелкой. Анна посмотрела вверх. Лестница заканчивалась стеной. Никакого люка, никакой двери, никакого выхода на кровлю. Просто стена, покрашенная серой масляной краской, с потёками и маленькой надписью маркером: «Вика + Дима 2019».
Она поднялась на полпролёта и положила ладонь на стену. Холодная. Гладкая. За ней ничего не было. Она постучала костяшками. Глухой, плотный звук. Бетон.
Шаги раздались снизу.
Анна дёрнулась и схватилась за перила. Шарканье. Медленное, тяжёлое, с присвистом. Кто-то поднимался. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть, когда из-за поворота вышел старик в тёмно-зелёном махровом халате. Седые волосы стояли дыбом с одной стороны — человек встал с постели и не причесался. В руке дымилась папироса, зажатая между большим и указательным пальцем.
— Тоже слышишь? — спросил он.
Голос был спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой. Не вопрос даже — констатация.
— Я... — Анна сглотнула. — Вы с первого?
— С первого, — кивнул он. — Пётр Анатольевич. Сорок лет тут живу.
— А вы... — она не знала, как спросить. — Вы тоже это слышите?
Он затянулся и выпустил дым в потолок. Посмотрел наверх, словно дым мог просочиться сквозь бетон и проверить.
— Слышу. Раньше реже было. Раз в месяц, может. Теперь чаще.
— Что это?
Пётр Анатольевич посмотрел на неё. Глаза у него были светлые, водянистые, с красными прожилками. Не сумасшедшие. Усталые.
— Чердака нет, — сказал он, как будто отвечал на другой вопрос. — По плану дома — нет. И никогда не было. Я в управляющей компании все чертежи смотрел, ещё в девяностых. Над вами — кровельный пирог, тридцать сантиметров, и всё.
— Тогда что ходит?
Он помолчал. Затянулся. Пепел упал на ступеньку и рассыпался серой звёздочкой.
— Люди тут сто лет назад строить начали. Ну, не тут конкретно, а в этом районе. А до людей кто был?
Анна моргнула.
— В смысле — кто?
— Я когда молодой был, мне бабка здешняя рассказывала. Она из местных, из деревни, которая тут стояла до хрущёвок. Говорила, что в земле спят те, кто был до людей. Не мёртвые, не живые. Спят. А когда наверху строят, ходят, шумят — они просыпаются. И начинают ходить.
— Пётр Анатольевич, — Анна почувствовала, как в горле скапливается что-то кислое, — вы же сами понимаете, как это звучит.
— Понимаю, — он кивнул без обиды. — Я тоже тридцать лет думал, что трубы гудят. Потом решил — кошки на крыше. Потом — усадка фундамента. А потом Нинка с четвёртого, покойница, позвала меня наверх послушать. И мы стояли вдвоём на кухне и слушали, как оно ходит. Из угла в угол. Двенадцать шагов туда. Двенадцать обратно.
Анна не нашлась, что ответить.
— Они не злые, — добавил он тихо. — По крайней мере, пока. Просто ходят. Может, вспоминают. Может, проверяют. Не знаю.
Внизу хлопнула дверь. Анна вздрогнула. На площадку вышел Илья — босиком, в трусах и футболке, злой и припухший.
— Анна, блин. Три часа ночи, ты стоишь в подъезде и разговариваешь с... — он увидел старика и осёкся. Потом договорил, но тише: — ...с соседом.
— Доброй ночи, — Пётр Анатольевич слегка приподнял руку с папиросой.
— Добрая, — буркнул Илья. — Анн, пошли домой.
— Подожди. Он тоже слышит.
— Он слышит всё, что хочет слышать. Дому шестьдесят лет, тут всё скрипит.
Пётр Анатольевич посмотрел на Илью. Ничего не сказал. Повернулся и начал спускаться, придерживаясь за перила. Папироса дымилась в опущенной руке.
— Ну и зачем ты это слушаешь? — Илья понизил голос. — Нормальный дед, но с приветом. У него, наверное, десять кошек и икона в каждом углу.
— У него нет кошек.
— Откуда ты знаешь?
— Не пахнет.
— Господи, Анна. Пошли спать.
Он взял её за руку и повёл обратно. Рука была тёплая, сухая, и на секунду Анне стало легче. Привычный жест, привычная хватка. Всё нормально. Просто старый дом и старый человек, который живёт один и рассказывает сказки.
Они легли. Илья обнял её со спины, прижал к себе, через минуту расслабился и засопел. Анна лежала с открытыми глазами. Абажур не качался. Потолок молчал. За окном начинало светлеть, и серая полоса между шторами становилась шире.
Она закрыла глаза.
И тогда — на границе сна, в пять с чем-то утра, когда первые машины уже шуршали по двору — потолок ожил.
Не шаги. Другое.
Тихое, протяжное, непрерывное трение. Словно кто-то провёл ладонью по бетону с той стороны. Медленно. Слева направо. И обратно. И снова. Как будто гладил потолок. Или искал что-то. Или проверял, крепко ли держится.
Анна открыла глаза.
Над ней был потолок — трещины, пятно в углу, абажур на витом шнуре. Всё как обычно. И звук, которого не могло быть.
Она не стала будить Илью.
Она лежала на спине, смотрела вверх и слушала, как что-то скребёт бетон изнутри, медленно и терпеливо, и думала одну простую вещь: тридцать сантиметров. Между ней и тем, что ходит, — тридцать сантиметров. Пётр Анатольевич сказал — кровельный пирог. Тридцать сантиметров утеплителя, рубероида и чего-то ещё.
Трение прекратилось.
Анна не шевелилась.
За окном проехала мусорная машина, и двор наполнился грохотом контейнеров, голосами, обычным утренним шумом. Свет стал жёлтым. Илья повернулся во сне и убрал руку.
Она лежала и смотрела в потолок.
Тридцать сантиметров — это немного. Это толщина подушки. Длина линейки школьника. Расстояние от локтя до запястья. Ничего, в общем. Ерунда.
А потом она заметила, что жёлтое пятно в углу стало чуть больше, чем было вчера.