Капсула пахла горячей пластмассой и озоном. Верес провёл ладонью по обшивке — холодная, с оплавленным швом. Внутри, за прозрачной крышкой, лежал ребёнок. Мальчик, лет семь. Серебристый аварийный костюм, на груди мигал зелёный огонёк.
— Дышит, — сказала Кира. Она уже подключила к капсуле планшет. — Пульс девяносто. Температура норма. Спит или без сознания, точно не скажу без медотсека.
Верес посмотрел на датчик воздуха. Стрелка стояла на жёлтой отметке.
— Сколько у нас?
— До окна возврата четырнадцать часов. Запас на двоих — двенадцать. С регенерацией — часов четырнадцать, если регенератор не подведёт.
— А с ним? — Верес кивнул на капсулу.
— С ним расход плюс треть. Девять часов, с регенерацией — десять с половиной. Прямым курсом дотянем, через «Корунд» — нет.
Верес ещё раз взглянул на мальчика. Тот лежал на боку, поджав колени, и во сне хмурился, будто решал какую-то взрослую задачу.
— Открывай, — сказал Верес. — Всё равно уже подняли.
Крышка отошла с шипением. Запах стал сильнее — пластмасса, гарь, что-то сладковатое. Мальчик вздрогнул, открыл глаза. Серые, внимательные. Он посмотрел на Киру, потом на Вереса. И сказал спокойно, без удивления:
— Папа.
Верес не сразу нашёлся. В грузовом отсеке было тесно, а стало ещё теснее.
— Я не папа, — сказал он. — Я командир. Тебя подобрали. Ты в спасательном корабле.
Мальчик сел. Костюм на нём сложился складками, слишком большой. Он посмотрел на Вереса и повторил:
— Ты папа. Ты просто не помнишь.
Кира откашлялась.
— Командир, давай я его в медотсек. Биометрия, кровь, всё как положено. А ты пока... — она не договорила, но глазами показала на датчик воздуха.
Верес кивнул. Он вернулся в рубку, сел в кресло и включил расчёт. Цифры были упрямые. До домашней базы — десять часов прямым курсом. До «Корунда» — шесть, но от него до базы ещё шесть. Итого двенадцать. С ребёнком расход рос на треть. Значит, на троих — девять с половиной часов с регенерацией, если не трогать аварийный резерв. Прямым курсом — впритык. Через «Корунд» — не хватает. А регенератор подводил два месяца назад.
Через полчаса Кира привела мальчика. Тот шёл сам, держался за её рукав. В медотсеке было ещё теснее, чем в грузовом: койка, шкаф с инструментами, сканер биометрии.
— Садись, — сказала Кира. — Как тебя зовут?
— Сева.
— Сева. Хорошо. Сейчас я возьму у тебя кровь из пальца. Будет щипнуть.
Мальчик не поморщился. Он смотрел на Вереса, пока Кира вводила иглу.
— Ты меня не узнаёшь, — сказал он. — Я знаю. Ты думаешь, что я не твой.
— Ты не мой, — сказал Верес.
— Ты не помнишь. Это ничего. Я помню за тебя.
Кира нахмурилась. На экране сканера побежали строки. Она провела пальцем, увеличила график.
— Странно, — сказала она. — Совпадение двенадцать процентов. Для случайных людей нормально. Но профиль неполный. Как будто половину стёрли.
— Что это значит? — спросил Верес.
— Что у него нет материнской линии. И отцовской. Только фрагменты. Тело синтетическое, выращено из нулевой линии. А твои маркеры вшиты сверху — как метка. Так не бывает, если он родился нормально.
Мальчик посмотрел на неё.
— Я не стёртый, — сказал он. — Я просто маленький.
Верес присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Откуда ты знаешь, что я папа?
— Ты рассказывал, — сказал Сева.
— Я тебе ничего не рассказывал. Я тебя вижу впервые.
— Не мне. — Мальчик замялся, подбирая слово. — Ты рассказывал тому, из чего меня сделали. У тебя в куртке, слева, за подкладкой, билет. Первый рейс. Ты его зашил, чтобы не потерять.
Верес не двинулся. Он носил эту куртку четвёртый год, и про билет не знал никто. Ни Кира, ни штаб, ни жена, которой уже не было. Он сам забывал про него неделями.
— Проверь, — сказал Сева. — Я подожду.
Верес расстегнул куртку. Подкладка была подшита грубо, суровой ниткой. Он подцепил шов ногтем, разорвал. Билет выпал на ладонь — тонкий, пожелтевший прямоугольник. «Верес Т. И. Рейс 14-А. Место 3Б».
Кира смотрела на билет, потом на мальчика.
— Командир, — сказала она очень ровно. — Это уже не совпадение.
— Я знаю.
— Тогда объясни.
Верес сунул билет обратно в карман. Пальцы не слушались.
— В двадцать лет я участвовал в программе. Донор памяти. За деньги. Тогда это называлось «архив опыта». Я думал, что отдаю воспоминания для обучения спасательных нейросетей. Пришёл, сел в кресло, ответил на вопросы. Через два часа ушёл с чеком. Никаких детей. Никакой биологии. Просто слепок.
— Слепок, — повторила Кира.
— Копия памяти. Не всей. Только то, что они посчитали полезным. Как я считаю воздух. Как проверяю швы на обшивке. Как... — он замолчал.
— Как считаешь до трёх, когда боишься, — сказал Сева.
Верес посмотрел на него.
— Ты этого не говорил.
— Ты говорил. В той комнате, где сидел. Ты сказал: «Раз, два, три — и делаешь». Тебе было шесть. Ты боялся заходить в подвал. Ты сам придумал.
Верес медленно выдохнул. Он действительно придумал это в шесть лет. И не рассказывал никому. Даже Кире.
— Значит, — сказала Кира, — это не ребёнок. Это носитель.
Сева вздрогнул. Отодвинулся к стене.
— Я не носитель, — сказал он тихо. — Я Сева.
— Кира, — сказал Верес. — Выйди.
— Командир...
— Выйди.
Она вышла. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. В медотсеке стало слышно, как гудит регенератор.
Верес сел на койку рядом с мальчиком.
— Сева, — сказал он. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как это сделали. Но я тебя не брошу.
— Ты мой папа, — сказал Сева. — Я знаю, что ты не хотел. Но ты есть.
— Есть, — согласился Верес. — Только вот воздуха на всех не хватает.
Он вернулся в рубку. Кира стояла у пульта, скрестив руки.
— Я посчитала ещё раз, — сказала она. — Если идём прямо домой, дотягиваем на регенераторе. Впритык. Но на базу его нельзя — неизвестная биология. Протокол. Сначала карантин на «Корунде». А это плюс два часа. Воздуха не хватает. Ты сам знаешь.
— Знаю.
— Тогда какое решение?
Верес открыл шкаф с баллонами. Там, за двумя штатными, стоял третий — его личный резерв. Он не трогал его восемь лет.
— Я отдам свой запас, — сказал он.
— Это аварийный баллон. На случай разгерметизации.
— Вот и случай.
Кира посмотрела на него так, будто видела впервые.
— Твой личный баллон — четыре часа, — сказала она. — Хватит, чтобы дотянуть до «Корунда». Но ты останешься без резерва. Гипоксия. Ты можешь отключиться за час до стыковки.
— Дотяну. Считай.
— Я считаю. И у меня получается, что ты рискуешь собой ради...
— Не ради носителя, — сказал Верес. — Ради Севы.
Она замолчала. Потом кивнула, коротко и сухо.
— Есть, командир. Прокладываю курс на «Корунд».
Он снял с крепления личный баллон, принёс в медотсек и подключил к системе. Стрелка датчика дрогнула и поползла вверх. В рубке запищал сигнал готовности. Кира уже вводила координаты. У Вереса немели пальцы. Он незаметно сжал и разжал кулак. В глазах на секунду потемнело. Он посмотрел на датчик своего скафандра: запас падал. Личный баллон ушёл в общую систему. Теперь его резерв — только регенератор, а регенератор подводил.
Сева сидел на койке, обхватив колени. Увидев Вереса, поднял голову.
— Ты правда мой папа?
— Я твой... — Верес остановился. Слово «отец» не желало выговариваться. — Я тот, кто за тебя отвечает. Пока этого хватит.
— Хватит, — сказал Сева.
И тут капсула, оставленная в грузовом отсеке, ожила. На панели в медотсеке вспыхнул экран. Пошла текстовая строка: «Носитель 7. Донор — Верес Т. И. Следующий носитель — 8. Требуется второй донор».
Верес смотрел на буквы. Восемь. Значит, он был не первым и не последним. Значит, где-то есть ещё дети с его привычками, с его страхом подвала, с его счётом до трёх.
Сева подошёл сзади и взял его за руку.
— Пап, — сказал он. — Ты только не бросай.
Верес сжал его пальцы. Сухие, тёплые, маленькие. Свои уже почти не чувствовал.
— Считаю до трёх, — сказал он. — Раз. Два. Три.