Щёлкнуло в щитке — коротко, как будто внутри выбило пробку. Смотритель как раз дописывал строку про давление, и ручка дрогнула, оставив на «760» хвост в сторону моря.
Он поднял голову.
Днём лампа не включается. Не потому, что кто-то запретил, а потому, что так устроено: днём она не включается, и всё тут. Он поднимался сюда каждое утро, и каждое утро было одинаковым.
Щёлкнуло ещё раз, глуше. По стене лестничного колодца прошло светлое пятно — медленно, будто кто-то вёл по бетону фонарём.
Он положил ручку и встал.
Щиток висел у входа, в жестяном ящике с откинутой крышкой. Переключатель стоял на «авто». Он проверил реле, контакты и предохранители. Всё цело, команды на включение не было. Он взялся за рубильник и потянул вниз. Тот пошёл туго, с сухим хрустом. Наверху щёлкнуло, и стало тихо — так тихо, что сделалось слышно, как за стеной вода бьёт в сваи.
Он считал про себя. До десяти дошёл.
Щёлк.
Пятно на стене вернулось.
Он потянул ещё раз — лампа погасла. Отпустил. Загорелась. Потянул и держал внизу дольше, до счёта двадцать. Загорелась.
На четвёртый раз он уже не тянул. Стоял и смотрел, как наверху щёлкает и как по стене опять ползёт свет.
Значит, наверху.
Он поднялся, считая ступени, — привычка, от которой он так и не избавился, хотя знал наизусть, что их сорок восемь.
В фонарной было жарко. Лампа горела полным накалом, от неё шёл ровный низкий гул, и пахло горячей пылью и старой смазкой.
Вплотную луча не было видно. Он начинался метра через три, за стеклом, и уходил в воздух стеной — плотный, золотой от пыли, с чёрными точками мошек.
Днём луч не видно. Этот было видно.
Он обошёл его и посмотрел вниз.
Море стояло ровное, как стол. Ни барашка, ни дымка над горизонтом. В порту два сухогруза у причала, катер на выходе. Всё как всегда.
Он перевёл взгляд по лучу.
И не сразу понял, что ведёт его не туда.
Луч лежал на городе.
Он шёл через весь берег, вытягивал из крыш цвет: черепица под ним делалась красной, стены — белыми, антенны — чёрными. Над набережной висел косо, как столб дождя, только из света.
Первая мысль была простая и потому приятная: сбилась наводка. Такое бывает.
Он взялся за маховик и повернул. Тот пошёл туго, с натуг
…с натугой, как всегда. Луч поехал вбок, пополз по берегу, чиркнул по воде — и вода под ним сделалась зелёной, как бутылка.
Он отпустил маховик.
Луч поехал обратно.
Не сразу. Медленно, с той же натугой, будто с другой стороны крутили своё колесо. Прошёл по воде, лёг на берег, поднялся на крыши — и встал.
Он повернул ещё раз, резче, отвёл почти на четверть. Подождал, держа маховик.
Отпустил.
Вернулся. То же самое.
Он постоял, вытер руки о штаны и спустился к рации.
Ждал долго. Минуты две, не меньше. Потом на той стороне щёлкнуло.
— Диспетчерская.
— Это с маяка. У меня лампа горит.
— Так. — Голос был скучающий, но не сонный.
— Днём.
— Ну?
— Что «ну»? Она днём не горит.
— Значит, сегодня горит.
Он посмотрел на стену, где стояло светлое пятно.
— Она не просто горит. Она светит в город.
Пауза.
— Как в город?
— Так. Я маховик крутил. Возвращается.
— Может, у тебя там…
— У меня всё в норме. Я проверял.
— Ну, — сказал диспетчер, и стало слышно, как он откинулся в кресле. — Значит, будет что-то.
— Что будет?
— Откуда я знаю. Он у нас перед чем загорался? Вот и сейчас.
— Перед чем?
— Перед тем самым. — Диспетчер зевнул, не скрываясь. — Ты газеты читаешь?
— Я вахту несу.
— Ну вот, а я тебе говорю: значит, будет что-то. Слушай, у меня два судна на разгрузке, я не могу.
— Не могу — это когда не можешь. А тут лампа в город светит.
— Да хоть в мэрию, — сказал диспетчер. — У меня линия занята. Если найдёшь поломку — звони, найдём техника. А на предсказания у меня людей нет.
Щёлк, и связь оборвалась. Не оборвалась даже, а как будто выдохнула.
Он посидел секунду, положил трубку и вернулся к столу.
В журнале на правой странице место было расчерчено на неделю вперёд. Столбцы «дата», «время», «давление», «видимость», «состояние». Он подтянул ручку и записал: «Включение автоматическое. Отключение не выполняется. Направление — город».
Прошёлся глазами по строке. Дописал: «Наводка не сбита. Возвращается».
Потом закрыл журнал, накрыл его ладонью и принялся думать.
Наверху гудело ровно. Гул этот он выучил до мелочи: в обычную ночь он ниже, в туман глуше, при ветре в стену — с дрожью. Сейчас это был ровный, спокойный гул исправной работы. Никакой тревоги в нём не было. И это было хуже всего.
Он поднялся в фонарную в третий раз. За это время ничего не поменялось. Луч лежал на городе, как доска на воде.
Достал из ящика под подоконником бинокль, протёр о рукав и стал наводить.
Сначала поймал набережную. Парапет, чугунный ларёк с мороженым, ящик на ящике, мамаши с колясками. Люди шли как обычно, кто-то возвращался с пляжа. Никто не поднимал головы.
Повёл бинокль по лучу, дальше.
Старый корпус с мансардой, вышки антенн, плоская крыша котельной с рыжей кирпичной трубой. Потом белые стены, черепица одна к одной, скатом.
Всё это он видел и без бинокля сотню раз. А вот какая из этих стен сейчас под лучом — отсюда не разобрать. Свет ложился на них ровно, без пятна, и где он кончается, с этой стороны не понять: ни зарева, ни края, просто стены светлее соседних.
Он снял со стены планшет с транспортиром, приложил по створу и взял угол. Цифру записал на ладони — бумаги под рукой не было. Потом разложил на полу карту, прижал по краям инструментом, чтобы её не закручивало сквозняком, и отложил угол от основания маяка.
Линия прошла набережную, прошла площадь и ушла в город.
Он провёл её ещё раз, снизу, для проверки. Вышло то же, с расхождением в полделения.
И тут же упёрся в то, что знал и без карты. Один угол даёт направление, и только. Где на этой линии стоит свет — в двух кварталах или в десяти, — по одной точке не вычислить. Для этого нужен второй створ и вторая точка, а точек у него была одна: маяк.
Он смотрел на линию, и линия не отвечала ничего нового. Она просто показывала: туда.
Ладно.
Карту он скатал и сунул под мышку. Дальше — ногами.
На улице не было ветра. Было ровное, тёплое, бесконечное безветрие, и от него пыль на шоссе не поднималась, а висела. От маяка вниз шла своя дорога — бетонная, к берегу, с поворотом у ограды. Он шёл быстро, и от свежего воздуха его повело: сказывалось, что он с самого утра не спускался.
На набережной стояли и сидели. Кто-то со льдом в стаканчике, кто-то просто на барьере, ногами наружу, к воде.
Никто не смотрел на маяк.
Он остановился у парапета и поднял голову. Отсюда луч был видно плохо, как всегда, когда стоишь сбоку. Просто светило небо, и в одном месте оно было светлее, чем в остальном. Но если провести глазами от источника по направлению — всё понятно.
Он пошёл вдоль берега и на втором повороте встретил двух женщин, которые возвращались с рынка. Поставил вопрос прямо.
— Женщины. Вы про маяк слышали?
Та, что помоложе, ответила, не остановившись:
— А как же. Он перед аварией.
— Не перед бурей?
— Перед аварией. — Она поправила сумку. — Все знают.
— А сегодня на что светит?
Женщина посмотрела на маяк, потом на воду, потом опять на маяк.
— Ну, значит, — сказала она спокойно, — что-нибудь будет. В море.
— Не в море.
— Ну а где ему быть.
Она пошла дальше.
Он двинулся было за ней, но понял, что говорит не то, что нужно, и замолчал.
Пошёл по набережной к площади. Через два квартала дорога пошла вверх, между домами, и он увидел, что луч уже здесь, на крышах.
Его стало видно. Нет, не луч. Свет.
Стены под ним были ярче. Антенна блестела. Мостовая в его полосе была тёплой, пыль в ней золотилась, и по этой пыли уже шли люди.
У пешеходного перехода стояла кучка — человек шесть. Никто не разговаривал. Все смотрели вверх, повернув головы в одну сторону, как поворачиваются подсолнухи.
Он подошёл, но никто на него не посмотрел.
Встал рядом и поднял голову.
Луч упирался в стену. Белёная, в один ряд окон, и за стеклом — ничего, один свет, хоть глазом смотри, хоть биноклем. Разобрать, что за стеной, было нельзя. Стена была и стена.
— Что тут у вас? — спросил он у плешивого мужика в растянутой майке.
— А вон, — сказал мужик и поднял руку. — Видать, к чему-то.
— К чему?
— Так он завсегда так. — Мужик был важный, с усами. — Ты не местный, что ли? Перед аварией.
— Какой аварией?
Мужик задумался всерьёз. Видно было, что он искал в уме пример и не находил такого, чтобы сразу.
— Было, — сказал он наконец. — Давно. Тогда тоже горел. И потом — раз, и всё.
— Что «всё»?
— Авария, — сказал мужик с удовольствием. — Теперь всё больше в городе. Теперь так.
— А почему вы стоите здесь, а не уходите?
Мужик посмотрел на него с жалостью, как на человека, который спросил глупость.
— Так пришли же.
Он обвёл взглядом.
Подошли ещё двое. Подошёл мальчишка, стал, задрал голову. За ним бабуля с сумкой, поставила сумку на землю, чтобы удобнее было голову держать. Никто ничего не обсуждал, никто не паниковал. Просто собирались в полосе света.
Кто-то снимал телефоном, но не маяк — телефон держали рядом с лицом, и там была стена.
— Отойдите! — сказал он, и сам не ожидал, что выйдет так громко. — Из света отойдите. Все, кто здесь, — шаг назад.
Пара людей обернулась. Мужик в майке не обернулся.
— Чего?
— Выйдите из света.
— А ты тут кто?
— Я смотритель. Я с маяка.
— Ну так и иди на свой маяк, — сказал мужик спокойно. — Иди, а мы постоим.
Стоять они не мешали. Никому не мешали. В самом деле, что тут такого — люди стоят. Он это понимал, и от этого понимания ему становилось хуже, чем от крика.
Он вытащил телефон и набрал диспетчерскую. Гудки шли, потом шли ещё, потом щёлкнуло.
— Если ты опять про лампу — я же сказал.
— Луч на город стоит. За площадью, дальше по улице. Я по нему шёл.
Молчание было длинным.
— И что там?
— Дома.
— Как это — дома?
— В прямом смысле. Дома и крыши. Стою под ним.
— И что ты мне предлагаешь? — сказал диспетчер, и в голосе слышалась уже не раздражение, а усталость. — Что мне, дома расселять?
— Я предлагаю людей из света вывести. Тех, кто на улице.
— Так выведи, кто тебе мешает.
— Они не идут.
— Ну вот, — сказал диспетчер. — У меня третья смена без обеда. Если найдёшь в лампе неисправность — звони, найдём техника.
Связь кончилась.
Он убрал телефон.
Тех, кто подошёл, стало больше. Один уже принёс раскладной стул, поставил его в полосе и сел, как на пляже. Мальчишка держал пакет и глядел вверх; от долгого взгляда у него уже блестели глаза.
Прошло, наверное, минут десять. За это время из переулка вышли ещё трое, и полоса на мостовой сделалась тесной.
Женщина с коляской встала прямо в свете, поправила на ребёнке панамку и осталась стоять. Он подошёл к ней.
— Женщина. Отойдите, пожалуйста, с коляской.
— Нам тут нравится, — сказала она, не глядя на него. — Не дует.
— Дело не в том, что дует.
— А в чём?
Он не нашёл, что сказать, и взялся за ручку коляски — просто откатить на полметра, не дальше. Женщина дёрнула коляску на себя, и из толпы сразу шагнул мужик в майке.
— Ты чего руки распустил?
— Я не…
— Не трогай. — Мужик встал между ним и коляской, не замахиваясь, просто встал. — Иди, иди.
За спиной мужика кто-то поставил на мостовую деревянный ящик, и мальчишка сразу на него забрался, чтобы видеть стену поверх голов. Ящик под ним поехал, его придержали.
Со стороны площади загудел автобус. Полоса света перекрыла дорогу почти до середины. Автобус постоял, потом дверь открылась, водитель вышел, оставил её открытой и встал в толпе, задрав голову. За ним вышли двое пассажиров.
Он посмотрел на всё это, поправил карту под мышкой и пошёл прочь — не к телефону, не к диспетчеру. К маяку.
Только идти пришлось через людей, и это оказалось труднее, чем он думал. Никто не злился, никто не спорил. Его просто не замечали, а когда он полез напролом, кто-то уступил, кто-то толкнул в плечо, и он вышел из полосы сбоку, у самой стены, там, где свет кончался — резко, как проведённая мелом черта.
За чертой было темнее и прохладнее, чем он ожидал.
Он обернулся.
Люди в полосе стояли ровно, как на фотографии. Мальчишка на ящике держался за плечо бабули. Женщина покачивала коляску. Автобус стоял с открытой дверью, и в салоне уже никого не было видно.
Он посмотрел наверх, на свою лампу, которая горела днём и не хотела выключаться, и пошёл в гору, к щитовой. Рубильник у него уже был проверен. Оставался кабель.