Купол «Красный-2» встретил его гулом вентиляции на сорок герц, ровным тиканьем регуляторов давления, дыханием системы, которая считала себя здоровой.
Следователь остановился в дверях жилого блока и включил внутреннее зрение на полную. Инженер Вернер лежал на спине, лицом к потолку, глаза открыты — смотрел, будто разглядывал что-то на обшивке. Планшет валялся рядом, экран потух. Ни крови, ни разбитой мебели, ни следов борьбы. Обычная смерть на вид. Слишком обычная для купола, где каждый вдох под протоколом.
Он присел на корточки — механика в колене отозвалась тихим щелчком, привычным, как собственный пульс. И тут заметил: вокруг головы Вернера белел тонкий налёт инея. Крохотные кристаллы на волосах, на воротнике куртки.
Странно.
Термометр в блоке показывал плюс двадцать два. Как штиль. Как обещание, что ничего не случилось.
— От холода тут никто не умирает, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, просто чтобы услышать собственный голос среди этой правильной тишины. — Значит, врёт либо термометр, либо голова.
Он раскрыл ладонь, выпустил сенсорный щуп из указательного пальца — тонкая игла, которую колония официально называла «диагностическим модулем», а сам он про себя — шилом. Ткнул в воздух рядом с телом. Кислород: 19,8%. Ниже нормы для купола — она держалась на 20,5% — но не смертельно. Люди теряют сознание не от такой разницы. Даже упрямые инженеры, которые работали на голодном пайке кислорода из принципа.
Он поднялся, подошёл к панели жизнеобеспечения на стене — привычный жест, локальный терминал, вшитый в архитектуру купола ещё на этапе строительства. Прижал ладонь, и данные потекли прямо в него, минуя экран: график за последние шесть часов, состав воздуха, давление, температура. Всё зелёное. Всё в допуске.
Кроме одной точки.
Скачок угарного газа — до 0,1%, держался не дольше сорока секунд, прежде чем вентиляция сбила его обратно. Следователь запросил медицинский профиль Вернера, наложил на график. При такой концентрации и длительности отравление маловероятно у здорового человека — но у Вернера в карте стояла отметка: хроническое нарушение работы лёгких, ещё с земной службы. Для него сорок секунд могли значить больше, чем для любого другого в этом куполе. Версия не закрывалась. Она просто перестала быть единственной.
Он сверил время скачка с логом активности планшета. Последняя команда, которую Вернер отправил в систему, была на семь минут раньше. После этого — тишина в интерфейсе, но не факт смерти: человек мог просто отойти от экрана, уснуть, потерять сознание позже. Планшет фиксировал, когда с ним говорили, а не когда останавливалось сердце. Между этими двумя точками — семь минут CO — лежал провал, который предстояло заполнить, а не тот, который следователь мог заполнить сам.
— Ты был не здоров, — сказал он телу. — Но не настолько, чтобы это тебя убило. Наверное.
Это была не гипотеза. Это была дыра в картине, в которую хотелось просунуть палец.
Он опустился рядом с телом снова, на этот раз внимательнее — провёл сканером по предплечьям, по шее, по вискам. На левой скуле, там, где сильнее всего белел иней, кожа отдавала лёгкой синевой — точечным обморожением, слишком локальным для комнаты в двадцать два градуса. Будто холод пришёл не из воздуха, а прямо в лицо, узким потоком. Панель жизнеобеспечения такого не показывала. Или не хотела показывать.
На сгибе левого локтя — тонкий шрам. Старый, зарубцевавшийся, почти незаметный под рукавом. Не от ранения — слишком ровный, слишком хирургический.
Сканер тронул кожу, и внутренний дисплей выдал контур: под шрамом сидел чип. Меньше рисового зерна. Не внесён ни в один реестр колонии — ни медицинский, ни служебный.
— Ну здравствуй, — тихо сказал он.
Чип фонил — едва заметно, на грани обнаружения, будто спал и во сне бормотал что-то на чужом языке. Следователь запустил перехват сигнала и тут же упёрся в стену: пароль. Закрытый канал, не привязанный к общей сети купола. Кто-то потратился на то, чтобы Вернер носил в себе устройство, о котором не знала даже колония.
Он оставил чип в покое — трогать сейчас означало спугнуть, а спугнуть означало потерять единственную ниточку, которая вела не в отчёт, а к человеку.
Планшет. Следователь поднял его с пола, провёл пальцем — экран мёртвый, но память жива, если знать, куда смотреть. Пошёл по файлам: отчёты о вентиляции, графики смен, список допусков к системе. Обычная работа обычного инженера, который следил, чтобы люди дышали.
На одиннадцатой минуте он нашёл скрытую папку. Не зашифрованную толком — просто спрятанную, будто Вернер надеялся, что искать будет свой, кто-то, кто поймёт, куда смотреть.
Текстовый файл, одна строка:
«Я знаю, кто трогал кислород. Это не авария и не ошибка. Если меня не станет — смотрите N-шки».
Следователь замер — насколько может замереть тело, в котором половина суставов и так неподвижна без команды.
N-шки. Не термин из технического словаря колонии. Личное сокращение, понятное только тому, кто писал, и тем, кому предназначалось.
Он вызвал список смен Вернера за последнюю неделю. Двенадцать имён — люди, работавшие с ним в паре, менявшие его на посту, заходившие в этот блок по служебной необходимости. Двое из списка были отмечены как отправленные на базу «Север» месяц назад — формально отсутствовали в колонии. Ещё одно имя стояло особняком: координатор Громов. Числился работающим. По записям — ни разу не пересекался со сменами Вернера за последние тридцать дней.
Значит, не должен был здесь появляться. Следователь запросил журнал двери — тот же терминал, вшитый в стену. Три открытия за неделю кодом Громова, последнее — за девятнадцать часов до найденного тела. Задолго до скачка CO. Совпадение по имени было, совпадения по времени — не было.
Он вернулся к записке. «Если меня не станет» — не «если меня убьют». Вернер писал это заранее, зная о чём-то, а не предчувствуя конкретную смерть от конкретной руки в конкретную минуту.
Следователь выпрямился, положил планшет обратно рядом с телом — туда, где нашёл, будто это могло что-то изменить для криминалистов, которые придут после него с протоколами и бирками. Протокол посмотрит на цифры, а цифры здесь почти чисты. Почти — потому что дырка в семь минут между последней командой и скачком CO так и осталась дыркой, а дверь Громова открывалась не в ту ночь, когда стоило бы.
Иней без объяснимой причины. Локальное обморожение на лице. Кислород чуть ниже нормы. Короткий выброс CO, который мог убить Вернера с его лёгкими, а мог и не убить. Чип, о котором не знает реестр. Записка про N-шки, написанная заранее. Человек с доступом, которому нечего было делать в этом блоке — и чья последняя запись в журнале не совпадает со временем происшествия.
Рабочая версия не складывалась. Она торчала кусками, как разбитая посуда, которую пока рано склеивать.
Он не ищет поломку. Он ищет своего — и пока не знает, кого именно.
Следователь вышел из блока. Дверь за спиной зашипела, закрываясь, и в этот момент на внутреннем канале связи загорелось сообщение — от начальника службы безопасности, коротко, без предисловий:
«Вернер — не первый. Неделю назад на «Севере» пропал инженер по жизнеобеспечению. Объявился сегодня утром. Жив. Ничего не помнит. Говорил — был в отключке. Мы думали, ушёл в запой. Теперь — нет».
Следователь остановился в коридоре, глядя на купол над собой — заснеженную оболочку, сквозь которую едва пробивался марсианский свет.
Двое. Один мёртв, второй жив, но не помнит собственных дней.
Кто-то умел работать с людьми так же аккуратно, как с логами доступа — стирая ровно то, что мешало. Следователь тронул за виском собственный интерфейс, проверяя, на месте ли записанное за последние минуты, и пошёл дальше по коридору.