На дверях суда висело объявление, напечатанное на принтере и приклеенное скотчем криво, левым углом ниже правого: «При дожде — только письменные показания». Ниже от руки было добавлено синим маркером: «Зонты оставлять у пристава. Не выходить на улицу в служебное время».
Вера Сергеевна прошла мимо, не задерживаясь. Объявление висело третий день, и за три дня она привыкла его не замечать.
В коридоре пахло мокрой тканью и кофе из автомата. У стены стояли шесть зонтов — три чёрных, один детский с зайцами, два прозрачных. Пристав Кузьмин сидел за столом и проверял сумки. Увидев судью, привстал.
— Доброе утро. Свидетель пришёл. Нервничает, — доложил он. — Адвокат просил передать, что хотел бы перенести заседание. Говорит, прогноз плохой.
— Прогноз? — Вера Сергеевна остановилась. — Мы в закрытом зале, Кузьмин. Окна шторные, двери герметичные. Какой прогноз?
— Так это… — пристав покосился на зонты. — На улице.
— На улице пусть прогноз и остаётся. Заседание в десять. Никаких переносов.
Она пошла к себе, и Кузьмин проводил её взглядом, в котором было что-то вроде уважения пополам с сомнением.
В кабинете Вера Сергеевна положила папку на стол, открыла графин, налила воды. За окном улица была пуста, если не считать дворника, который сидел под навесом и курил, глядя в телефон. Над городом висело серое небо, но дождя не было. Прогноз обещал к обеду.
Первый ливень случился восемь дней назад. Вера Сергеевна была тогда в кафе на углу, ждала коллегу по старому делу. Дождь начался внезапно, стена воды обрушилась на стеклянную витрину, и люди на улице побежали кто куда. Через минуту в кафе вошла женщина в мокром плаще, села за соседний столик и сказала официанту:
— Я заказывала не это. И вообще, я пришла не есть. Я пришла сказать мужу, что подаю на развод, но он опаздывает. А ещё у вас в кофе молоко прокисло, я просто не хотела скандалить.
Официант моргнул. Женщина закрыла лицо руками. Через столик мужчина в костюме сказал своему собеседнику:
— Я не буду подписывать этот договор. Я вообще не понимаю, зачем мы три месяца делали вид, что мне это интересно. Мне неинтересно. Мне нужно было удержать тебя от увольнения, и я врал.
Коллега так и не пришла. Вера Сергеевна просидела в кафе сорок минут, слушая, как незнакомые люди признаются друг другу в том, что обычно держат при себе. Потом дождь кончился, и все замолчали. Женщина в плаще вышла первой, не поднимая глаз.
К вечеру город гудел. В новостях показывали очереди у загсов и у отделов кадров. Кто-то смеялся, кто-то подавал заявления. На следующий день дождь пошёл снова, и люди уже знали: под ним лучше молчать или говорить то, что не жалко.
Через неделю город приспособился. Кафе закрывались при первых каплях — на дверях появлялась табличка «при дожде переговоры не ведём». В офисах переносили планёрки, а в магазинах у входа стояли зонты. Вера Сергеевна слышала, как секретарь в суде говорила по телефону: «Нет, сегодня не приходите, у нас дождь. Приходите в сухую погоду». Она тогда подумала: стены есть стены. В зале заседаний не капает.
В десять она вошла в зал. Секретарь Лена уже сидела за столом, перед ней лежал протокол, ручка, стакан воды. Адвокат Смирнов стоял у окна и смотрел на улицу. Прокурор Дроздов раскладывал папки. Подсудимый, мужчина лет сорока в сером свитере, сидел на скамье и крутил в руках пластиковую карточку. Свидетель, молодой парень в куртке, сидел у стены и грыз ноготь.
— Заседание объявляется открытым, — сказала Вера Сергеевна и села.
Секретарь Лена записала.
— Смирнов, вы просили перенести. Причина?
Адвокат обернулся. У него было лицо человека, который всю ночь готовил речь и теперь сомневался.
— Ваша честь, прогноз на сегодня… неблагоприятный. Я полагаю, что в интересах всех участников…
— В интересах всех участников — закрыть дело сегодня, — сказала Вера Сергеевна. — Зал закрытый, окна зашторены. Свидетеля допрашиваем сейчас. Садитесь.
Смирнов сел. Дроздов открыл папку.
Первая капля упала на протокол, когда Лена записывала показания подсудимого. Звук был тихий, но в тишине зала его услышали все. Лена подняла голову. На листе расплывалось мокрое пятно размером с монету.
— Что это? — спросила Вера Сергеевна.
— Не знаю, — сказала Лена. — Потолок вроде сухой.
Все посмотрели вверх. Потолок был сухой, ровный, с двумя лампами дневного света. Кузьмин, стоявший у двери, поднял голову и нахмурился. Потом подошёл к графину, проверил, не течёт ли. Графин был закрыт.
— Может, кондиционер? — сказал Дроздов.
— Кондиционер не капает, — сказал Смирнов.
Вторая капля упала на папку прокурора. Третья — на плечо подсудимого. Он вздрогнул и посмотрел вверх.
— Ваша честь, — сказал Кузьмин, — у нас в зале дождь.
— Вижу, — сказала Вера Сергеевна. — Проверьте крышу.
— Крыша в порядке. Я утром смотрел.
Дождь усилился. Капли падали ровно, часто, как из душа, но потолок оставался сухим. Вера Сергеевна почувствовала, как холодная вода попала ей на плечо, потом на руку.
— Так, — сказала она. — Перерыв. Пять минут. Кузьмин, вызовите техника.
— Не надо техника, — тихо сказала Лена.
Все посмотрели на неё. Секретарь сидела с ручкой в руке, и на её лице было выражение человека, который собирается сказать что-то, чего сам от себя не ожидал.
— Я вчера не записала одно заседание, — сказала Лена. — Стенограмма неполная. Я вычеркнула два показания, потому что они были не в пользу обвинения. Мне так сказали.
В зале стало тихо. Дроздов медленно закрыл папку.
— Вам так сказали? — переспросила Вера Сергеевна.
— Мне так сказали, — подтвердила Лена и посмотрела на прокурора.
Дроздов не отвёл взгляда. Под дождём его лицо было спокойным, как у человека, который давно готовился к этому разговору. Он положил ладонь на закрытую папку, и на картоне остался мокрый след.
— Да, — сказал он. — Я просил. Дело собрано на давлении. Свидетель врал на прошлом допросе, потому что иначе его бы посадили за другое. Я знал. Мне нужен был результат, иначе меня бы съели в управлении.
Смирнов коротко, невесело усмехнулся и потёр лицо мокрой рукой.
— Господи, — сказал он. — А я не верю своему подзащитному. Я вообще не верю, что он невиновен. Я взялся за дело, потому что оно резонансное, и мне нужен был процесс. Я готов был выиграть любой ценой и знал, что свидетель врёт. Я просто надеялся, что в суде это не всплывёт.
Подсудимый в сером свитере поднял голову. Он смотрел на своего адвоката, и в его глазах не было злости. Было что-то хуже — понимание. Пластиковая карточка выскользнула у него из пальцев и стукнула о скамью. Он не стал её поднимать.
— Я тоже врал, — сказал он. — Я не был там в тот вечер. Я был у любовницы. Но я не убивал. Я вообще не понимаю, за что меня держат.
Вера Сергеевна слушала, и дождь стучал по столу, по папкам, по её рукам. Лена перестала писать. Протокол намок, чернила расплывались, буквы превращались в синие пятна.
— Прекратить, — сказала Вера Сергеевна. — Я объявляю перерыв.
— Зачем? — спросил Смирнов. — Чтобы придумать формулировку?
— Чтобы привести зал в порядок, — сказала она.
— Ваша честь, — тихо сказал Кузьмин от двери, — дождь в коридоре.
Вера Сергеевна обернулась. Дверь была приоткрыта, и в щели было видно, как в коридоре падают капли. Люди у стены стояли под дождём и говорили. Она слышала обрывки фраз:
— …я тебе изменил в прошлом месяце, но это было один раз, и я жалею…
— …я брал деньги из кассы три года, я думал, никто не заметит…
— …я тебя ненавижу, но не могу уйти, потому что мне некуда…
Вера Сергеевна вышла в коридор. Вода стучала по линолеуму, стекала по стенам, собиралась в лужи. Пристав Кузьмин шёл рядом и говорил:
— Я получил указание не пускать прессу. Мне сказали: если что, ссылайся на технический сбой. Я не хотел, но мне сказали.
— Кто сказал? — спросила Вера Сергеевна.
— Не могу сказать. Под дождём не могу.
Она остановилась. В конце коридора, у входа, стояла очередь. Люди с зонтами, с папками, с детьми. Зонты были раскрыты прямо в помещении, хотя за стеклянными дверями улица оставалась сухой. Они стояли под дождём и говорили то, что обычно держали при себе. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто стоял молча, подставив лицо каплям.
Вера Сергеевна вернулась в зал. Дождь не прекратился. Лена сидела над пустым листом, держа ручку.
— Что писать? — спросила она.
Вера Сергеевна села. Под дождём её собственная рука дрожала, и она положила её на стол, чтобы это заметили меньше.
— Пишите как есть, — сказала она.
Лена подняла на неё глаза. С её волос капало.
— Как есть — это уже не протокол, — сказала она.
Вера Сергеевна молчала. Она смотрела на мокрый протокол, на расплывшиеся чернила, на подсудимого, который сидел, ссутулившись, и на прокурора, который больше не открывал папку. Дождь шёл ровно, спокойно, как будто собирался идти долго.
— Я ещё до процесса понимала, каким будет приговор, — сказала Вера Сергеевна. — Я боялась отмены. Я всегда боюсь отмены. И я защищала не закон. Я защищала формулировку, которая позволила бы мне не думать.
Она замолчала. Никто не записывал. В коридоре продолжали говорить, и голоса становились тише, как будто правда, сказанная вслух, забирала силы.
— Что теперь? — спросил подсудимый.
— Сухая погода, — сказал Смирнов. — Ждать сухой погоды.
— В этом здании сухой погоды больше не будет, — сказала Лена и положила ручку.
Вера Сергеевна не ответила. Она сидела и смотрела, как капли падают на пустой лист, на её собственные руки, на папку с делом, которое больше не имело значения. Где-то за стеной, в архиве, тоже капало. Она слышала, как там передвигают стулья и как кто-то говорит очень громко, не сдерживаясь.
Заседание не было закрыто. Объявленный перерыв так и не закончился. Протокол не был подписан. Дождь шёл.