Печать была старая, сухая, и первый оттиск вышел бледным.
Игнатов перевернул бланк, подышал на резинку, приложил ещё раз. Теперь читалось: совпадение по двадцати трём локусам, вероятность случайного — меньше одного на миллиард. Ниже стояла подпись лаборанта и сегодняшняя дата.
Он посмотрел на часы. 9:41.
Дверь в секционный зал была приоткрыта. Оттуда тянуло холодом и ровным гулом — не тишиной, а работающим холодильником, к которому за семнадцать лет привыкаешь и всё равно слышишь.
Тело лежало на втором столе, под простынёй. Игнатов подошёл, поправил край. Из-под ткани торчала левая рука — крупная, с коротко остриженными ногтями; на безымянном светлела полоска, след от кольца, снятого при поступлении.
За стеной бормотал телевизор. Кто-то из санитаров включил его с утра, и теперь оттуда доносился бодрый женский голос, потом мужской — гладкий, с той ровностью, которая бывает только у людей, говорящих в камеру.
Игнатов вернулся к столу и взял ручку.
— …и мы продолжаем, — сказал телевизор. — У нас в студии Олег Витальевич Санников.
Ручка остановилась над строкой.
— Олег Витальевич, доброе утро. Спасибо, что нашли время.
— Доброе, — ответил второй голос. Негромкий, спокойный. — Время я не находил. Мне его дали.
Игнатов положил ручку и вышел в коридор.
Ординаторская была через стену — три шага, дверь без замка. Там висел на кронштейне старый плоский телевизор, под ним стоял стол с чайником и три разнокалиберных кружки. За столом никого не было.
На экране сидели двое: ведущая в жёлтом и мужчина в тёмном пиджаке, без галстука. Лицо было знакомое — из тех, что мелькают в новостях, когда открывают заводы, судятся с партнёрами или дают деньги на детский спорт. Полчаса назад Игнатов видел это лицо на втором столе в секционном зале.
В правом нижнем углу экрана стояло время — 9:42. В левом шёл тикер: «ПРЯМОЙ ЭФИР».
Игнатов посмотрел на свои часы. 9:42.
— …и, конечно, главная тема утра, — говорила ведущая. — Пробка на южном обходе. Вы, наверное, тоже стояли?
— Стоял, — сказал Санников. — Час двадцать. Успел прочитать две бумаги и поспать.
— Поспать в пробке — это талант.
— Это опыт. Лет двадцать тренировки.
Игнатов вернулся в зал.
Первое, что он сделал, — перечитал протокол. Номер пробы: 04–17. Штрихкод на бирке: 04–17. Номер направления: 04–17. В графе «исследуемый» стояло: «Санников Олег Витальевич». В графе «образец сравнения»: «база клиники „Северная“, профиль владельца страхового полиса, Санников О. В.». Это объясняло скорость: кровь для сравнения брать не пришлось, профиль лежал в базе с прошлого года.
Первый факт был хороший. Скучный и железный: на столе лежит Санников, и это подтверждено двадцатью тремя локусами.
Второй факт сидел в ординаторской и шутил про пробки.
Игнатов подошёл к телу и откинул простыню до пояса.
Мужчина на столе был большой — под метр девяносто, с широкой грудью и руками человека, который в молодости таскал что-то тяжелее папки. На левом предплечье — старый шрам сантиметров в восемь, косой. На правом плече — выцветшая татуировка. Игнатов сличил с описанием: всё сходилось. Рост, шрам, татуировка, след от кольца, зубы — он посветил фонариком в приоткрытый рот, глянул на пломбы.
Семнадцать лет. Он делал это тысячи раз. Сверяешь, ставишь галочку, подписываешь.
Он вернулся в ординаторскую.
— …а что вы скажете тем, кто считает, что бизнес у нас не умеет работать вдолгую? — спросила ведущая.
— Скажу, что они правы, — ответил Санников. — Половина отрасли живёт от сделки до сделки. Я сам так жил лет до тридцати пяти.
— А что изменилось?
— Появилось время.
Игнатов вернулся в зал, снял трубку и набрал лабораторию.
— Лариса, доброе утро. Это Петрович.
— Доброе, — сказала она. На фоне шуршал шкаф. — Вы по семнадцатому?
— По семнадцатому. Скажи мне, что ты ошиблась.
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. Мне нужно, чтобы ты ошиблась.
— Петрович, вы пьяный?
— Нет.
— Тогда я не ошиблась, — сказала она спокойно. — Профиль Санникова сошёлся. Двадцать три локуса. Я перепроверила.
— Зачем?
— Потому что сумма большая, — сказала она. — Всё верно. Подписывайте.
— Лариса. Ты когда-нибудь видела, чтобы человек одновременно лежал у меня на столе и давал интервью по телевизору?
— Я телевизор не смотрю. У меня на нём дети мультики гоняют. Петрович, я вас люблю, но мне надо работать.
— Иди.
Он положил трубку.
Внешней инстанции нет. Значит, проверять самому.
Он сел на стул перед телевизором.
Первое — задержка. Вещание всегда отстаёт, даже в прямом эфире. Секунды, иногда минуты. Он посмотрел на часы, потом на экран. 9:47 и 9:47. Если это и отставание, то микроскопическое.
Игнатов достал телефон, нашёл сайт канала. Та же студия, тот же жёлтый фон, тот же Санников. Внизу под плеером бежал счётчик: «смотрят 12 480». Он обновил страницу. Стало 12 511. Обновил ещё раз — 12 536.
Счётчик шёл вверх. Запись так себя не ведёт.
— …вы сказали, что время появилось, — говорила ведущая. — А что вы с ним делаете? Ну, кроме пробок.
— Трачу, — сказал Санников. — В основном на ерунду. Вчера вот полчаса выбирал лампочки.
— Лампочки?
— В кабинете перегорела. Я вызвал электрика, потом передумал, пошёл сам. Двадцать минут искал нужную мощность, потом выяснилось, что цоколь другой.
Ведущая засмеялась. Игнатов смотрел на его руки.
Санников сидел в кресле, положив ладони на колени. Пальцы крупные, ногти коротко острижены. На безымянном — светлая полоска.
Игнатов поднялся.
В зале было холодно, как всегда, и пахло формалином и ещё чем-то сладковатым, что он давно перестал различать. Он включил лампу над вторым столом и взял левую руку тела. Крупная. Ногти коротко острижены. На безымянном — светлая полоска, след от кольца, снятого при поступлении.
Он вернулся в коридор и посмотрел на экран.
Полоска на экране была.
Может быть, показалось. Может быть, это отражение лампы.
— Олег Витальевич, — сказала ведущая, — а вот вопрос от зрителей. Вы никогда не думали, что публичность — это такая ловушка? Что однажды вы посмотрите в зеркало и не узнаете себя?
— Думал, — ответил Санников. — Я вообще много думаю в последнее время.
Он поднял руку, поправил манжету.
На левом предплечье, у самой кости, отворачиваясь от запястья, шёл шрам. Косой, сантиметров восемь.
Игнатов стоял и смотрел.
В первый год он садился за этот стол с чувством, что человек на нём — не задача, а просто работа. Привезли, вскрыли, описали, зашили, отдали. Никаких вопросов. Вопросы — это когда что-то не сходится. А не сходится обычно одно: родственники не верят. Или милиция торопится. Или бумаги оформлены криво.
Сейчас не сходилось всё, и ни одна из привычных причин не подходила.
Он вернулся в ординаторскую, сел, положил руки на стол. Телевизор бубнил.
Третья тактика.
Он стал искать подделку. Не в смысле — кто врёт, а в смысле — где склейка. В этом городе за деньги делают многое, и хорошая подделка всегда стоит дорого, но всегда оставляет след: несовпадение тени, дыхание, неровная громкость, привычка, которой не было.
Он смотрел на губы, на моргание, на то, как Санников пьёт воду из стакана — глоток, потом пауза, потом ещё глоток, потому что вода в студии тёплая. Слушал, как тот перебивает ведущую на середине слова, как извиняется, как возвращается к своей мысли.
Санников говорил про завод, который строится уже третий год и никак не достроится.
— Там всё сложно, — сказал он. — Там проект менялся четыре раза. Я уже не уверен, что мы делаем именно то, что нужно.
— А что нужно?
— Не знаю. Вот в этом и проблема.
Он сказал это без пафоса, как человек, который действительно не знает.
Игнатов потёр глаза.
Подделка не обнаруживалась — и это было хуже всего. Подделка была бы выходом. Подделка означала бы, что есть две стороны, есть правда и ложь, и придётся всего лишь выбрать правильную.
Он набрал внутренний.
— Здравствуйте, — сказал женский голос. — Второй отдел.
— Это Игнатов, судебно-медицинская, по семнадцатому направлению.
— Да, слушаю.
— Мне нужно уточнить, кто заказал экспертизу. И на каком основании тело у нас.
— По постановлению, — сказала она. — Сейчас посмотрю… «Северная страховая». Признание страховым случаем, спор со второй стороной. Они запросили подтверждение личности и причину смерти.
— Кто-то из компании звонил?
— Звонили. Извините, я не вправе говорить больше. Если нужны документы — пришлите запрос.
— А если я не подпишу?
Пауза. В трубке щёлкнуло.
— Почему вы не подпишете?
— Потому что у меня есть основания сомневаться.
— Тогда пишите рапорт, — сказала она тем же ровным голосом. — Только учтите: через сорок минут по этому телу оформляют выдачу. Мне нужно понимать, что я говорю людям.
— Каким людям?
— Которые уже внизу, — сказала она. — Стоят. Ждут.
И положила трубку.
Игнатов посмотрел на часы. 9:58.
Внизу ждали люди, и они будут ждать ровно до тех пор, пока кто-то не вынесет бумажку с подписью. За дверью, в коридоре, у лифта, стояли, возможно, трое или четверо; они приехали сюда, потому что им сказали, что тело готово и формальность займёт пять минут.
В ординаторской Санников как раз допивал воду.
— Олег Витальевич, — сказала ведущая, — последнее. Что у вас сегодня по плану?
— План скучный, — сказал он. — После эфира съездить в одно место на Профсоюзной. Неприятное.
— Звучит интригующе.
— Ничего интригующего. Опечатать, подписать, забрать. Бюрократия.
Игнатов медленно опустил глаза на бланк.
В верхнем левом углу, под гербом и номером, стоял адрес: улица Профсоюзная, 14, корпус третий. Адрес учреждения. Его собственный — тот, что он семнадцать лет писал на сопроводительных.
Других казённых дверей на Профсоюзной Игнатов не знал.
Внизу, у лифта, стояли люди, которым через полчаса собирались выдать тело.
Он сидел и слушал, как в соседней комнате идёт реклама. Голос диктора обещал скидку на что-то и советовал не откладывать.
Потом он встал, взял ручку и подошёл к столу с протоколом.
Строка для подписи была пустая. Печать лежала рядом, старая, с пересохшей подушечкой.
Он не подписал.
В ординаторской на экране уже шли титры. Ведущая прощалась. Игнатов дождался, пока кончится музыка, и вернулся в зал.
Сел на табурет у второго стола, лицом к телу. Холодильник за спиной гудел ровно, как всегда. В коридоре, у лифта, переговаривались люди.
Игнатов взял чистый лист и положил перед собой. Сверху, крупно, вывел фамилию. Ниже — ещё раз, ту же.
Два одинаковых слова, одно под другим.
Под ними он начал третью строку. Вывел: «Который», — посмотрел на слово, зачеркнул. Толку от этого вопроса не было.
Ниже, мельче, написал: «Кто привёз. Кто сдал».
Отложил ручку, взял с полки журнал приёма и раскрыл на сегодняшнем листе. Строка 04–17 шла третьей сверху: принято в 8:12, доставила «Северная», подпись неразборчиво.
Игнатов провёл пальцем по графе «сдал». Ни одной знакомой фамилии — ни санитара, ни водителя, ни дежурного.
Он посмотрел на часы. Было 10:06. Потом снял трубку и набрал пост на первом
— …пост, — отозвались на том конце. — Слушаю.
— Игнатов, судебно-медицинская. У вас внизу люди стоят?
— Стоят. Трое. Говорят, за семнадцатым.
— Фамилии есть?
— Сейчас. — Шорох, шелест переворачиваемой страницы. — Куркин. Из «Северной». Двое при нём, без фамилий, он их называет сопровождающими.
— Куркин кто по должности?
— Сказал, юрист. Бумаги при нём. Постановление при нём. Пропуск я не выписывал, пропуска с восьми у дежурного.
— Слушай меня. До половины одиннадцатого к лифту никого не подпускать. Если приедет ещё кто-нибудь по семнадцатому — звоните сюда, мне.
— А если с постановлением?
— Пусть ждут. Я спущусь сам.
Он положил трубку и ещё немного посидел, глядя на журнал.
Потом вернулся в зал и осмотрел мешок, в котором привезли тело. Молния, пластиковая пломба, на пломбе номер — 04–17. Номер сходился с журналом, с биркой и с направлением. Пломба была целая.
И это тоже ничего не давало. Пломбу подделать легче, чем лицо.
Игнатов достал телефон и открыл сайт канала. Плеер висел на том же месте, внизу под ним стояла сегодняшняя дата и слово «эфир». Он ткнул в запись — пошло с начала: жёлтый фон, ведущая, Санников в кресле. Счётчик, который полчаса назад бежал вверх, застыл на 14 902.
Он сделал снимок экрана. Потом вернулся в зал, включил лампу и снял на телефон левое предплечье тела — шрам, полоска от кольца, крупная кисть.
Две фотографии. На обеих одно и то же время в углу, только на одной — человек, а на другой — рука.
Он сел на табурет и взял чистый лист. Лист с фамилией, писанной дважды, отодвинул в сторону. На новом, сверху, вывел номер: 04–17. Ниже — «9:42, эфир» и «9:42, стол № 2». Ещё ниже — «10:07, запись, счётчик 14 902».
Это было всё, что он мог записать честно.
Дальше шло то, что записать было нельзя.
Он достал из ящика бланк рапорта, положил перед собой и написал первую строку: «Настоящим сообщаю, что личность гр. Санникова О. В. подтверждена». Дописал: «Одновременно». Посмотрел. Зачеркнул «одновременно».
За стеной в ординаторской телевизор теперь показывал погоду.
Игнатов взял печать, повертел её в руках.
Потом убрал в ящик стола, закрыл и повернул ключ. Ключ положил в карман халата.
В коридоре щёлкнул лифт.
Шаги были не санитарные — ровные, неспешные, в разнос, как ходят люди, которым сказали подождать пять минут и которые уже решили, что пять минут прошли.
Стучали уже в дверь.