В 02:40 Кузьмин принёс папку.
— Свежий, — сказал он, кладя её на угол стола. — От дежурного по городу. Только что.
На уголке папки темнело чернильное пятно — смазанное, как будто кто-то прижал большой палец.
Сотников не поднял головы. Он смотрел на часы над дверью — круглые, казённые, с облупившейся секундной стрелкой. Стрелка дёргалась, замирала, снова дёргалась. 02:40. Ровно.
— Что там? — спросил он, хотя уже понял: что-то не то. Кузьмин обычно не приносил папки ночью. Кузьмин вообще старался не носить ничего тяжелее кружки с чаем.
— Протокол. Убийство. Адрес, время, всё как положено. Только… — дежурный потоптался. — Там подпись ваша.
Сотников взял папку. Бумага была плотная, чуть шершавая, с водяным знаком — такая шла только на официальные документы. Он открыл первую страницу.
Улица Строителей, четырнадцать, квартира шесть. Время смерти — 03:17. Способ — колото-резаное, одно проникающее. Тело обнаружено в 02:40.
Он посмотрел на часы. 02:41.
Потом на подпись. Внизу, на месте следователя, стояла его фамилия. Чернила свежие, но не его рукой — или его, только очень усталой. Он провёл пальцем по буквам. Буквы были продавлены в бумагу, как будто писали с нажимом, торопясь.
— Кузьмин.
— Я тут ни при чём, — быстро сказал дежурный. — Мне передали. Сказали, срочно, лично в руки.
—
— Кто передал?
— Не знаю. Не представился. Мужчина, в форме. Я думал, из управления.
Сотников перечитал протокол. Улица Строителей, четырнадцать. Он знал этот дом. Старая пятиэтажка за рынком, с сырым подъездом, где всегда пахло кошками и мокрым цементом. Он жил там до армии. В квартире шесть — на первом этаже — жила тётя Валя, которая разводила фиалки и всем подъездом ругалась с председателем ЖЭКа.
Тётя Валя умерла лет восемь назад.
Он снял трубку, набрал дежурного по городу.
— Петров? Сотников. У вас по Строителей, четырнадцать, что-нибудь есть?
— Тихо, — ответил Петров. — А что?
— Тело находили?
— Где?
— На Строителей.
— Нет. — Пауза. — А должно быть?
Сотников помолчал. В трубке шуршало.
— Пока нет, — сказал он.
Положил трубку. Протокол лежал на столе — аккуратный, пронумерованный, с печатью дежурной части в углу. Печать была настоящая. Он знал эту печать: сам принимал её по описи три года назад.
Он открыл базу. Ввёл номер протокола, серию. Экран мигнул, подумал и выдал: «Документ не зарегистрирован». Он ввёл ещё раз. То же самое. Бланк настоящий, номер настоящий, а записи нет.
В 02:52 Кузьмин снова появился в дверях. На этот раз без папки.
— Тут соседи звонили. Строителей, четырнадцать. Крик, женский. Говорят, ругаются.
Сотников уже надевал куртку.
— Машину.
— А санкция? — Кузьмин посмотрел на него с тоской. — Ночью, без санкции…
— Потом.
Он вышел в коридор. Лампы горели через одну, пол был холодный, и шаги отдавались гулко, как в пустом спортзале. На улице моросил дождь. Машина стояла у крыльца, мотор уже работал.
До Строителей было семь минут. Он доехал за пять.
Подъезд встретил его тем же запахом, что и двадцать лет назад, — кошками и мокрым цементом. Только теперь к нему примешивался ещё один, сладковатый, тягучий. Кровь.
Дверь шестой квартиры была приоткрыта. Он толкнул её. В прихожей горел свет, на полу валялась разбитая ваза, осколки блестели, как ледок. Из комнаты тянуло сквозняком.
— Есть кто? — сказал он громко. — Сотников, следственный отдел.
Тишина. Потом из глубины квартиры — шорох.
Он прошёл в комнату. Стол был перевёрнут, с дивана сдёрнуто покрывало, на стене висели часы — такие же круглые, казённые, как у него в кабинете. Они стояли. Секундная стрелка замерла на 03:17.
Сотников посмотрел на свои наручные. 02:58.
— Кто здесь?
За шкафом что-то шевельнулось. Он отодвинул дверцу — там, сжавшись, сидела женщина. Лет сорока, в халате, с растрёпанными волосами, босиком. В руке она держала нож — кухонный, с деревянной ручкой.
— Не подходите, — сказала она.
— Я не подхожу. — Он поднял руки. — Я следователь. Вы звонили соседям? Кричали?
— Я не кричала.
— Кто-то кричал.
Она молчала. Нож не опускала.
— Как вас зовут?
— Наталья.
— Наталья, положите нож. Я не из этих. Я по делу.
— По какому делу? — Она усмехнулась, коротко и зло. — Вы знаете, что он вернётся?
— Кто?
— Муж. Бывший. Он сказал, что убьёт меня. Сегодня. В три семнадцать.
Сотников почувствовал, как у него холодеет затылок. Он достал протокол, развернул. Бумага в свете лампы казалась слишком белой.
— Откуда вы знаете время?
— Он сказал. — Она смотрела на него, и в глазах у неё была не безумие, а усталость. — Он позвонил и сказал. «В три семнадцать, сука, ты не переживёшь».
— И вы не позвонили в полицию?
— Я позвонила. — Она кивнула на телефон, лежащий на полу. — Мне сказали: ждите, приедем. Я ждала. Потом он пришёл.
— Когда?
— Минут двадцать назад. Я его не пустила. Он ломился. Потом ушёл. Сказал, вернётся.
Сотников посмотрел на часы. 03:05.
— Наталья, послушайте меня. — Он говорил быстро, но ровно. — Я вас отведу к соседке. Или в машину. Здесь оставаться нельзя.
— Я не пойду.
— Пойдёте.
— Вы не понимаете. — Она вдруг опустила нож. — Он не остановится. Он больной. Он меня из окна выкинет, если захочет.
— Поэтому мы уходим.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.
Они вышли в прихожую. Пока она искала в темноте обувь — нашла один тапок, второй не нашла, — прошло минут восемь. Сотников стоял у двери, держа руку на кобуре, и слушал лестницу. Было тихо, только где-то внизу капало.
На столе в прихожей, у зеркала, лежал ещё один протокол. Тот самый. С печатью, с номером. В углу — отметка о вручении: сегодняшнее число, 02:40. И в графе «получил» — его подпись, короткая, с наклоном влево.
Сотников взял его. Бумага была тёплой, как будто её только что держали в руках.
03:14.
— Стойте здесь, — сказал он Наталье. — Не выходите.
— Что там?
Он не ответил. Шагнул к двери.
В подъезде было тихо. Слишком тихо — как будто весь дом затаил дыхание. Он выглянул на площадку. Пусто. Только лампочка мигала, и тени дёргались по стенам.
Потом он услышал шаги. Тяжёлые, быстрые, снизу. Кто-то поднимался через две ступеньки.
— Наталья, — сказал он не оборачиваясь, — в комнату. Быстро.
Он услышал, как она отступила. Шаги приближались.
03:17.
Мужчина появился на площадке внезапно, как будто вырос из стены. Высокий, в тёмной куртке, с перекошенным лицом. В руке у него был нож.
— Где она? — спросил он.
— Стоять, — сказал Сотников. — Полиция.
Мужчина не остановился. Он шагнул вперёд, и Сотников шагнул навстречу. Дальше всё было быстро. Удар, блок, ещё удар. Мужчина был сильнее, но пьянее — он качнулся, и Сотников толкнул его в грудь. Тот отлетел назад, к лестнице, взмахнул руками, задел перила и — как это бывает в кино, только очень тихо и совсем не красиво — опрокинулся вниз.
Ножа он не выпустил.
Удар о ступени. Свет мигнул и погас. На секунду стало совсем темно, и в этой темноте Сотников услышал короткий, булькающий звук.
Он включил фонарь. Мужчина лежал на площадке между этажами, головой на ступени, рука с ножом подвернулась под него. Из-под куртки, у самого ребра, узкой струйкой шла кровь. Нож вошёл под ребро — неглубоко, но достаточно. Одно проникающее.
Сотников посмотрел на часы: 03:17. Секундная стрелка ещё стояла на семёрке, когда он сел на корточки и взял мужчину за запястье.
03:18. Пульса не было. Запястье было холодным. Не остывающим — холодным, как перила под ладонью.
Он посмотрел на кровь: она уже потемнела и взялась по краям тонкой коркой, лужа не растекалась, стояла в выемке ступени. Он посмотрел на часы ещё раз. 03:18.
В дверях шестой стояла Наталья и смотрела вниз, на площадку.
— Не смотрите, — сказал он. — В квартиру. Дверь закройте.
Она не двинулась.
— Наталья. В квартиру.
Дверь закрылась тихо, на один щелчок.
Сотников выпрямился. Достал из кармана протокол — тот, с зеркального столика, — развернул на перилах. В графе «обнаружил» было пусто. Он вынул ручку и посмотрел на часы: 03:20. Потом на часы за дверью шестой квартиры — там по-прежнему стояло 03:17.
Он написал: «02:40». Потом фамилию. Потом расписался. Чернила легли и тут же впитались, как в промокашку, а буквы продавились в бумагу — он всегда писал с нажимом, когда торопился.
Он достал из внутреннего кармана второй протокол, тот, что принёс Кузьмин, и развернул рядом. В графе «обнаружил» стояли те же буквы. Те же, свежие, с тем же нажимом.
Он сложил оба и убрал во внутренний карман.
На улице дождь кончился, воздух был чистый и холодный, и в этом воздухе отчётливо пахло мокрым асфальтом и чем-то сладковатым и тягучим. Кровью.
Он постоял на крыльце, пока не перестали дрожать руки. Потом достал телефон.
Петров ответил сразу, будто сидел с трубкой в кулаке.
— Петров. Сотников. Строителей, четырнадцать, квартира шесть. Тело. Мужчина, нож.
— Погоди. — В трубке звякнуло. — Ты же сорок минут назад про это спрашивал.
— Уже есть.
— Когда?
Сотников посмотрел на протокол. На строчку, которую вписал сам, на перилах, десять минут назад. Буквы ещё блестели.
— В 02:40, — сказал он.
Петров помолчал.
— Сейчас двадцать минут четвёртого.
— Я знаю, сколько сейчас. — Сотников переложил трубку в другую руку. — Скорую, наряд, эксперта. Тело на лестнице, между первым и вторым этажом.
— Кто обнаружил?
— Я.
Пауза вышла длиннее первой. В трубке шуршало, как дождь по жестяному откосу.
— Понял, — сказал Петров. — Минут десять.
Сотников поднялся обратно. Дверь шестой была приоткрыта, из прихожей тянуло светом. Наталья сидела на полу, привалившись спиной к стене, и держала нож обеими руками, как дети держат ложку.
— Отдайте.
Она посмотрела на нож, будто увидела его впервые. Разжала пальцы. Он забрал, унёс на кухню, бросил в раковину — громко, чтобы было слышно, что убрал.
Руки были липкие. Он вытер их платком и сунул платок в карман — не в тот, где лежали протоколы, в другой.
— Он там? — спросила Наталья.
— Там.
— Умер?
— Да.
Она закрыла глаза и задышала ровнее. Не заплакала.
— Я его не трогала, — сказала она. — Я держала нож. Только держала. Он сам полез.
— Расскажете, когда приедут. Как было.
— А как было?
Сотников не ответил. Он слушал подъезд. Тихо, только капало где-то внизу, у мусоропровода, и лампочка на площадке щёлкала, остывая.
Наряд приехал через одиннадцать минут. Сначала вошли двое в куртках, следом врач с чемоданчиком, который на лестнице сразу стал лишним. Сотников отдал им площадку, фамилию, адрес. Сказал, что протоколы оформляет сам. Старший наряда хотел было возразить, но посмотрел на его лицо и не стал.
Наталью он отвёл на третий этаж, к соседке. Та уже стояла на пороге, в халате, с телефоном в руке, и всё пыталась разглядеть, что происходит через перила.
— Побудьте с ней, — сказал он. — И никого не пускайте.
Соседка закивала быстро и часто. Наталья на пороге обернулась.
— Он сказал, что вернётся, — сказала она. — Он всегда возвращается.
— Уже не вернётся.
Дверь закрылась.
В отдел он вернулся в четыре. В коридоре горела одна лампа из трёх, и шаги отдавались гулко, как днём, только громче. Часы над дверью кабинета показывали 04:07. Секундная стрелка дёргалась, замирала, снова дёргалась.
Он сел, не снимая куртки, и открыл базу. Ввёл номер, серию.
Экран подумал и выдал: «Зарегистрирован».
Час с небольшим назад эта же база отвечала ему другое. Он посидел, глядя в строчку, потом открыл карточку и начал заполнять: адрес, статья, время смерти — 03:17. Дошёл до графы «время обнаружения», набрал «02:40» и на секунду задержал палец над клавишей.
Нажал.
Экран не спорил.
Он закрыл карточку, достал из ящика журнал входящих — толстый, с клеёнчатой обложкой, — и записал номер, дату, адрес. В графе «время» вывел: 02:40. Почерк продавился в бумагу, чернила впитались сразу, как в промокашку.
Потом он вынул из внутреннего кармана оба листа и разложил на столе рядом. Верхний — тот, что принёс Кузьмин. Нижний — с зеркального столика. Один и тот же номер. Один и тот же нажим. И там, и там его подпись, и оба листа были тёплыми, будто их только что держали в руках.
Он сложил их в папку и положил папку на угол стола — туда, куда Кузьмин всегда клал папки. На обложке остался тёмный отпечаток его большого пальца: смазанный, косой.
Погасил лампу.
За окном уже серело. Дождь кончился, и в стекле отражалась пустая комната, стол и папка на углу.
Он вспомнил, как в 02:57 поднимался по этой лестнице и ничего не заметил. Площадка между этажами была пустая, только лампочка мигала и тени дёргались по стенам.
Потом посмотрел на стол.
Папки не было.
Он включил лампу. Стол был пустой: только светлое пятно от лампы, царапины на клеёнке и его рука с чернильным пятном на большом пальце. Он открыл ящик. Журнал входящих лежал на месте, запись на месте: номер, дата, адрес, время — 02:40, буквы продавлены в бумагу.
До 02:40 оставалось меньше суток.