На площадке пахло варёной картошкой и подгоревшим молоком. Он отметил это автоматически, как отмечал всё: запах, свет, состояние почтового ящика. Свет в окне на третьем горел ровно, без мигания — не забытая на ночь лампа, а та, которую включили руками и не собирались гасить.
Он сверил адрес по листу вызова. Совпадало: дом, подъезд, квартира. В графе стояло «семья, двое несовершеннолетних», и ниже — аккуратным чужим почерком — «проверить по сигналу». Сигнал был свежий. Позавчера.
На площадке было четыре двери. Он начал с ближней.
Открыла женщина с собакой под мышкой — маленькая, дрожащая, в жилетке. Собака зарычала, женщина прижала её крепче.
— Здравствуйте. Социальная служба, по вашему подъезду...
— В тридцать второй? — Она посмотрела не на него, а куда-то поверх плеча, на дверь за его спиной. — Там же никто.
— То есть как никто?
— Ну. — Она подумала. — То есть люди, конечно, живут. Наверное. Я не слежу.
— Вы давно здесь живёте?
— Долго. — Собака зарычала громче, и женщина начала закрывать дверь ещё до того, как он успел открыть рот. — Извините, у меня кастрюля.
Вторая дверь открылась на цепочку, потом на всю ширину. Мужчина в тренировочных штанах, лет пятидесяти, смотрел на него, как смотрят на рекламного агента.
— Слушаю.
— Социальная служба. Проверяю тридцать вторую. Вы не в курсе, кто там проживает?
— Я тут восемь лет. — Мужчина сказал это с нажимом, будто восьмёрка была его личным достижением. — Никого там нет. Никогда не было.
— А вызов пришёл по этому адресу.
— Ну так идите и проверяйте. — Он взялся за ручку. — Работа у вас такая. Форму надел — работай.
— Я и собираюсь. Только вы говорите, что...
— Я говорю, что никого нет. Всё.
Дверь закрылась. Он постоял секунду и постучал в третью. Не открыли, но под дверью дрогнула тень — кто-то стоял и смотрел в глазок. Он подождал ещё. Тень переместилась в сторону, к кухне. Человек ушёл.
Четвёртая дверь была нужной. Тридцать вторая — та, что стояла в листе вызова.
Он развернул лист. Адрес, дата, входящий номер, подпись диспетчера. Всё на месте, всё свежее, всё по форме. Дом выглядел жилым: коврик, занавеска, за стеклом — полка с банками. Соседи путали. С соседями всегда так: одни не помнят, другие не в курсе, третьи просто не хотят разговаривать. Если на каждый такой ответ составлять рапорт, никакой смены не хватит.
Он нажал кнопку звонка. Внутри отозвалось коротко, будто где-то в глубине квартиры звонок был приглушён одеялом. Подождал. Позвонил ещё раз. Тишина — плотная, живая, в которой кто-то явно прислушивался.
Потом он взялся за ручку. Просто проверить — так делают, когда дверь может быть не заперта после чужого ухода. Ручка повернулась свободно, без усилия, язычок не держал. Дверь пошла от лёгкого давления, без скрипа, будто петли смазали недавно и на совесть.
— Социальная служба! — Он шагнул внутрь, оставив дверь приоткрытой. — Есть кто дома?
Прихожая была маленькой и обстоятельной. Полка с обувью — четыре пары, две взрослые, две детские, детские выставлены носками в одну сторону. Куртки на крючках — две большие, две маленькие, зимние уже убраны, осенние висят. Зеркало над полкой чистое. Он мельком увидел в нём своё лицо, усталое, с отросшей щетиной, и отвёл взгляд: смотреть на себя в чужих прихожих — дурная привычка.
Из комнаты шёл свет.
Он прошёл по коридору, стараясь ступать на середину половиц — тут это получалось само, половицы не скрипели, будто их стелили под шаг именно такого веса.
Стол был накрыт на четверых. Суп в кастрюле, крышка сдвинута, пар из-под неё шёл слабый, ровный. Хлеб нарезан и накрыт полотенцем. Четыре тарелки, четыре ложки, стаканы налиты — два с компотом, два с водой, как наливают детям. Он тронул кастрюлю тыльной стороной ладони. Тёплая. Не горячая — тёплая, как бывает через двадцать минут после того, как сняли с плиты.
— Извините! Социальная служба! Я вошёл, дверь была открыта!
Он говорил громко и слушал ответ. Ответа не было, но дом не молчал. Гудел холодильник, где-то в глубине капала вода, и по полу тянуло сквозняком — тем самым, что оставляют, когда открыто окно на проветривание.
Он обошёл комнату по-рабочему: сначала то, что важно. Детская обувь — есть. Детская одежда на вешалке — есть. Кровать за занавеской — две подушки, одна смята. По вещам выходило, что дети здесь живут, — так он и запишет: обстановка указывает на постоянное проживание. Прямо он их не видел. Вещи говорят об обжитости, а не о присутствии. Но сигнал уже не выглядел пустым. Он работал молча и быстро и только потом, когда всё важное было отмечено, позволил себе посмотреть на стену.
Фотографии висели в два ряда, в одинаковых тонких рамках, ровно, как их вешают люди, у которых всё ровно.
Он смотрел на них по привычке, скользя: вот семья, вот праздник, вот кто-то на даче, вот двое детей на берегу. Потом до него дошло, что он никого из них не запомнил. Не потому, что не смотрел, — потому что лица были не главным. Главным было другое, и оно стояло на своём месте, спокойно, во всех кадрах подряд.
Он вернулся к первой рамке.
Мужчина у мангала, в куртке с оторванной пуговицей на правом борту. Он сам оторвал эту пуговицу о гвоздь три зимы назад и так и не пришил.
Вторая: он за столом, в незнакомой комнате, с чашкой в руке. Он держал чашку именно так — большим пальцем поверх края, — и он не помнил ни комнаты, ни стола, ни того, кто сидел напротив.
Третья: он со спины, в дверном проёме, руки в карманах. Спина была его. Он узнал бы свою спину где угодно — по тому, как одно плечо чуть выше другого.
Четвёртая: он смеётся. Он не помнил, когда смеялся так — открыто, без причины, глядя в объектив.
Стекло было протёрто. Ни пылинки, ни отпечатка. Снимки свежие — бумага не выгорела, рамки не тронула ржавчина, гвоздики блестели.
— Это розыгрыш, — сказал он вслух. Голос в комнате прозвучал плоско. — Это чей-то розыгрыш.
Объяснение было удобным и никуда не годилось: чтобы вставить человека в чужие снимки, надо было знать, как он отрывает пуговицы и как держит чашку. Он вынул телефон. Связи не было, хотя на площадке вторая полоска ещё цеплялась.
Из глубины квартиры скрипнула половица. Один раз, коротко, будто переступили с ноги на ногу.
Он обернулся. За спиной был коридор и приоткрытая дверь его собственного входа. Дальше, за коридором, — ещё одна дверь, узкая, в тёмную комнату. Оттуда шло тепло и очень слабый запах — не еды, а стирального порошка и детского мыла.
Он сделал два шага к этой двери и остановился. Не из страха — из профессионального порядка: сначала зафиксировать, потом идти. Он снова повернулся к стене и пошёл вдоль рамок до конца второго ряда, туда, где висела последняя.
Последняя была снята сегодня. Он понял это сразу, ещё до того, как разглядел.
Он стоял на пороге этой квартиры. С этой папкой в руке. Свет из комнаты падал на пол, и его тень тянулась назад, в подъезд. Дверь за ним была открыта ровно настолько, насколько он её оставил.
За спиной, у входа, щёлкнул замок входной двери.
Он обернулся на звук. Входная дверь была закрыта.
И тогда за узкой дверью, в тёмной комнате, кто-то выдвинул стул. Потом голос, спокойный, домашний, сказал:
— Ну наконец-то. Помой руки, садимся, всё остывает.
Голос был его.