Старший инспектор вошёл в квартиру и первым делом поморщился. Не от запаха — запахи здесь давно прибрали, вытянули, заморозили в контейнеры и увезли в лабораторию. А вот вкус… Вкус из комнаты убитого отсутствовал так громко, что это ощущалось почти физически, как провал в воздухе.
— Вы мой дегустатор? — спросил он у женщины, которая возилась у окна с плоскими стеклянными пластинами и серебристым накопителем.
— Старший специалист сенсорной лаборатории. — Она даже не обернулась. — Вы опоздали на четыре часа, инспектор. Я уже сделала один забор, но вам, конечно, захочется собственный.
— Ага, захочется.
Инспектор снял пальто, бросил его на спинку стула и подошёл ближе. Комната выглядела так, как выглядит место преступления после того, как из него убрали главное: осталась только мебель — диван, журнальный столик, стеллаж с книгами. На столике стояла остывшая чашка. Судебные уже отпечатали её вдоль и поперёк, но вкусовой слой снимать сюда пришли они.
— Тело нашли в спальне, — сказала специалист. — Гостиная — это уже вторичная сцена. Кто-то прошёл здесь после. Или до. Тут вообще слабый след. — Она выпрямилась, отдала ему одну из пластин. — Держите. Сорок секунд выдержки, потом пробуйте.
Инспектор взял пластину. Стекло было тёплым — какая-то технология, накопитель на плёнке, всё это работало на слюне кончика языка. Грубо говоря, ты даёшь пластине повисеть в воздухе, собрать то, что в нём осело, а потом прикладываешь к языку, и рецепторы считывают картинку. Звучит как бред, но работает. В городе, где у каждого человека свой вкусовой отпечаток, тишина по делу — редкая роскошь. Обычно воздух здесь звенит, как переполненный оркестр.
Инспектор подержал пластину перед собой, досчитал до сорока, чтобы накопитель набрал то, что осталось в комнате, и приложил стекло к языку.
Он ждал привычного: кислинку уборщицы, которая наводила порядок утром, солоноватый след эксперта, металл чужой злости — если убийца орал, это тоже остаётся на языке. Иногда он смаковал целый хор.
Сейчас было пусто.
Точнее, почти пусто. Слабая пыль, старая мебель, полироль. И всё. Ни одного человека. Ни одного касания, ни одного присутствия — словно комнату час назад стерилизовали автоклавом.
Инспектор убрал пластину ото рта и перевёл взгляд на специалиста.
— Я что-то не так сделал?
— Сделали всё так, как положено. — Она пожала плечами. Явно напряжённо. — Прибор отсекает живых: всех, кто находится в комнате в момент выдержки. Иначе каждая проба начиналась бы с оператора. Он показывает только то, что осело раньше, — слой. — Она помолчала. — Я проверила его дважды. Ни одного вкусового отпечатка. Ни жертвы, ни убийцы, ни курьера, который привозил еду. Даже вкус умершего стёрт. Это невозможно, инспектор.
— Абсолютно невозможно? Или просто физически?
— Ну, — специалист приподняла бровь, — если человек стоял в дверях и не заходил, мы могли не поймать его след. Но не жертву же. Она-то тут жила.
Инспектор подошёл к столику, наклонился над чашкой. Остывшая, покрытая плёнкой. Он представил на секунду, каким вкусом здесь всё звенело вчера. Кофе. Грусть. Какие-то надежды. Это была его работа — читать людей по их вкусовым следам, оставленным в воздухе, как другие читают отпечатки пальцев. И вот теперь ему предложили читать чистую страницу.
— Попробуйте ещё раз, — сказала специалист. — С полной выдержкой. У меня есть второй накопитель, более чувствительный.
Она дала ему новую пластину. Инспектор подержал её перед собой, прикрыв глаза, снова досчитал до сорока, стараясь не дышать, и только потом положил стекло на язык. Под веками что-то зашевелилось — на самом дне, едва различимое. Не кислинка, не соль, не горечь человеческой ярости. Что-то плоское, безликое, ровное, как лабораторный реагент. Горчинка, но не живая. Синтетика.
Инспектор открыл глаза. Выдохнул.
— Есть, — сказал он.
— Что?
— Не знаю. Что-то горькое. Но оно не человеческое. — Он повертел пластину в руке. — Слишком ровное. Слишком чистое. Это не след.
— Тогда что?
— А вы как думаете?
Специалист посмотрела на него долго, потом опустила взгляд. Она явно знала ответ. Или по крайней мере догадывалась.
— Нейтрализатор, — тихо произнесла она. — Я слышала, что в закрытых лабораториях разрабатывают составы, которые стирают вкусовые отпечатки. Следующие два слова она проговорила почти шёпотом: — Идеальная тишина.
— Идеальная тишина, — повторил инспектор, пробуя это на языке. Оно по вкусу было таким же плоским и безликим, как та горчинка.
В комнату вошёл напарник.
— Ну что, есть что-нибудь? — спросил он, потирая руки. В его голосе звенела нарочитая бодрость, и инспектор уже понял, почему. — Нашли хоть какой-то след?
— След проблемы, — ответил инспектор, защёлкивая контейнер с пластиной. — Ни одного вкусового отпечатка. Ни жертвы, ни убийцы. Только синтетическая горечь на дне.
Напарник ухмыльнулся:
— Да ладно. Полная тишина? Такого не бывает.
— Я бы тоже так сказал. Но, похоже, кто-то решил, что бывает. Ты знаешь, это ведь разработка закрытых лабораторий. Кто-то из своих или человек с большим допуском.
Напарник отвёл взгляд слишком быстро.
— Ну, раз такое дело. — Он сделал шаг к двери. — Надо запросить архив лабораторий. Я как раз на прошлой неделе общался с ребятами из отдела нейтрализаторов. Могу уточнить у них, какие образцы выходили в последний месяц.
Инспектор замер. В комнате стало тише, чем после нейтрализатора — если это вообще возможно.
— В отделе нейтрализаторов? — переспросил он спокойно. — А я и не знал, что у нас есть такой отдел. По крайней мере, в документах они проходят как «лаборатория сенсорных реагентов».
Напарник моргнул:
— Может, я оговорился. Специальные составы, они там. Отдел, лаборатория — какая разница.
— Да, какая разница, — согласился инспектор, не сводя с него глаз. — Ладно. Спасибо за помощь. Работаем дальше.
Он подождал, пока напарник выйдет, склонился к специалисту:
— Откуда вы знали про нейтрализатор?
— Из приложения к учебным материалам, — ответила она устало. — Закрытый раздел, один пункт. Я не знаю деталей, инспектор.
— А откуда его знает напарник — вот это я и хочу выяснить. — Инспектор на секунду сжал челюсти, вытряхивая из себя то самое ощущение пустоты, которое осталось на языке. — Только это наше дело, понятно? До того как я скажу иначе.
— Понятно.
Инспектор вышел из квартиры, сунул руки в карманы. Вокруг воздух уже не был таким пустым — в подъезде пахло сыростью, мышами и чужими следами жизни. Но на языке всё ещё держалась та ровная синтетическая горечь. «Идеальная тишина».
Он решил ничего не говорить напарнику. Пока. Просто будет держать его рядом и считывать каждый вкус, как снимают пробу с пластины, — до той секунды, когда тот ошибётся снова. А он ошибётся. Такие всегда ошибаются. Вопрос только в том, сколько придётся ждать.