Я посветил фонариком в левый глаз, потом в правый. Зрачки сузились одинаково, с небольшой задержкой справа — в пределах нормы.
— Имя.
— Волин. Андрей Петрович.
— Год рождения.
— Восемьдесят девятый.
— Город.
— Пермь. Потом Москва.
Он говорил ровно. Не как человек, который только что вынырнул из наркоза, а как человек, который отвечает на вопросы анкеты. Это меня устраивало. После активации импланта мне меньше всего нужен был пациент, который не помнит, как его зовут.
Полтора года программа шла впустую: после активации пациенты вспоминали ровно то, что помнили до операции. Волин был первым, у кого имплант прижился. На нем эксперимент должен был либо оправдаться, либо закрыться.
— Что последнее помните до процедуры?
— Палату. Ваше лицо. Сказали считать до десяти.
— Досчитали?
— До семи.
Я снял показатели. Пульс шестьдесят восемь, давление сто двадцать на восемьдесят, температура тридцать шесть и шесть. Если бы не датчики на виске и не тонкая полоска шунта за ухом, его можно было принять за человека, который просто зашел поговорить.
— Детство помните? — спросил я.
— Дачу помню. Бочку с водой. Крыжку жестяную. — Он прикрыл глаза. — Мать на веранде кричит, чтобы я не пил из бочки. Я пью. Она видит. Я делаю вид, что умываюсь.
Я усмехнулся. Проверка на бытовые воспоминания — не потому, что они важны, а потому, что они первыми восстанавливаются после импланта. Если пациент врет, он врет общими словами. Если он помнит, у него всегда есть жестяная крыжка.
— Хорошо. Теперь скажите, что вы помните из того, чего раньше не помнили.
Он открыл глаза и посмотрел не на меня, а в потолок.
— Кухню. Линолеум в ромбик, серый с красным. Холодильник «Бирюса», на нем магнитом прилеплена открытка из Сочи. Женщина в синем халате режет лук. Плачет. У нее под левым глазом родинка. Маленькая, как точка от ручки.
Я посмотрел в планшет. Аннотация донорской карты D-1073, блок двенадцатый, эпизод «кухня». Линолеум в ромбик. Холодильник «Бирюса». Открытка. Женщина, лук, родинка. Все совпадало. Я не показывал ему аннотацию. Он не мог ее видеть. Он не был в этой кухне. Он был в своей палате, а до него — на операции.
— Хорошо, — сказал я. — Это ожидаемо.
— Это не все, — сказал Волин.
Я поднял голову.
— Что еще?
— Комнату. Другая комната. Вечер. Свет не горит, только настольная лампа. Абажур зеленый. Мужчина лежит на полу, лицом вниз. Под левой лопаткой кровь. Немного. Он еще жив. Хрипит.
Я не сразу понял, что он говорит. Слова были обычные. Он произносил их так же ровно, как про бочку и крыжку. Я даже не сразу отреагировал. Сначала просто отметил: комната, вечер, мужчина на полу. Потом до меня дошло.
Я ткнул в планшет, останавливая запись беседы.
— Стоп. Остановитесь.
— Вы просили сказать, что помню.
— Не это.
— Я и говорю не это. Я говорю то, что помню.
Я положил планшет на столик. Экран погас. В палате стало тише. За стеклом, в коридоре, техник катил мимо стойку с капельницами. Я видел его через стекло, но звука не было.
— Волин. Посмотрите на меня.
Он посмотрел.
— Это может быть артефакт склейки, — сказал я. — Имплант иногда подхватывает соседние сегменты. Мы это видели. Посторонний фрагмент может склеиться с личным переживанием. Мозг достраивает.
— Это не склейка.
— Вы не можете этого знать.
— У него не хватает двух пальцев на правой руке, — сказал Волин. — Мизинца и безымянного. Культи старые, зажившие. Я это видел, когда убийца переворачивал его на спину. Убийца заметил. Он посмотрел на руку. Потом вытер нож о край скатерти и вышел.
Я молчал.
— Это не склейка, — повторил Волин. — Это не сон. Я не знал этого человека. Я никогда его не видел. Но я помню, как он умер. И я не мог это выдумать. Такое не выдумывается.
Руки у меня были холодные. Я знал, что должен сделать. Остановить запись беседы, перезапустить донорский фрагмент, посмотреть метку, проверить аннотацию. Все, что угодно, кроме того, чтобы стоять и молчать. Я работал с имплантами шесть лет. Я знал, что пациенты иногда выдают такие вещи. Конфабуляция, ложные воспоминания, гибридные образы. Мозг не любит пустоту и заполняет ее первым, что попадется. Но про пальцы он не мог заполнить пустоту. Такое не выводится из ничего. Такое можно только увидеть.
— Я вызову полицию, — сказал Волин.
— Нет.
— Почему?
— Потому что сначала я проверю, что это такое, — сказал я. — Это может быть фрагмент из записи. Может быть шум. Может быть склейка. Я не позвоню в полицию, пока не пойму, что именно я вам пересадил.
— Вы пересадили мне память об убийстве.
— Я пересадил вам память человека, которого уже десять лет нет в живых, — сказал я. — И я не знаю, что он помнил и что он сделал. Пока не знаю.
Волин отвернулся к стене.
— Позвоните, — сказал он тихо. — Это не вам решать, что я помню.
Я вышел.
Аппаратная была через коридор. Я шел быстро, но не бежал. Внутри все было обычно: стойки, кабели, мониторы, запах горячей пыли. Я сел за терминал и открыл карту D-1073. Донор: мужчина. Возраст на момент сканирования: пятьдесят два. Сканирование — за год до смерти. Смерть — четырнадцатое марта две тысячи двадцать восьмого года. Десять лет назад. Причина смерти: инфаркт. Судимостей нет. Я промотал дальше.
Аннотация. Триста двенадцать эпизодов. Бытовые, рабочие, семейные. Я открыл список. Блок двенадцатый — кухня. Все совпадало. Я поискал комнату. Вечер, лампа, мужчина на полу. Такого эпизода в аннотации не было.
Я открыл служебный журнал карты. Сегмент 44-С. Классификация: шум. Комментарий: «Артефакты сканирования, восемнадцать секунд, исключено из аннотации автоматически».
Восемнадцать секунд.
Я запустил превью сегмента 44-С. Экран мигнул, и я увидел комнату. Она была не такой, как описывал Волин. Она была хуже. Темная, с зеленым абажуром, с тяжелой тенью под потолком. В углу стоял шкаф. На полу лежал мужчина. Лицом вниз. Под левой лопаткой — темное пятно. Я не стал смотреть дальше. Мне хватило трех секунд.
Я закрыл превью и откинулся на спинку. В аппаратной гудел вентилятор. Из коридора доносился звон посуды — наверное, обед. Я сидел и смотрел на строку «шум».
Я сам поставил в протокол полную карту. Впервые за шесть лет работы. Вместо обычной нарезки — отфильтрованных эпизодов из аннотации — в имплант Волину ушел исходный массив донорской записи целиком, без предварительной фильтрации. Это был эксперимент. В аннотации шум отсекли, а в полном массиве он остался. Я имплантировал не вычищенную нарезку, а всё, что было в записи. Включая эти восемнадцать секунд.
Я не знал, что там. Я даже не проверял служебный журнал. Зачем, если фильтр всегда работал?
Теперь работал уже не фильтр. Работал я.
Я вернулся в палату. Волин сидел на койке, спустив ноги на пол. Он не смотрел на меня.
— Позвонили? — спросил он.
Я молчал.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул, как будто я все-таки ответил.
— Понятно, — сказал он.
— Я не могу звонить сейчас, — сказал я. — Если я позвоню, они приедут и начнут с вопросов, на которые у меня нет ответов. Что в записи? Откуда? Кто донор? Почему фрагмент не в аннотации? Я должен сначала разобраться.
— Вы должны сначала решить, что важнее, — сказал Волин. — Ваша работа или то, что я помню.
— Это одно и то же, — сказал я. — Пока не пойму, что это за фрагмент, я не могу утверждать, что он настоящий. И не могу утверждать, что он ложный. Полиция не любит, когда их зовут на «может быть».
— А вы не любите, когда вас зовут на «правда», — сказал он.
Я не ответил. В кармане лежал телефон. Я вытащил его, посмотрел на экран. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Я мог нажать на вызов. Мог. Палец был на кнопке.
Я не нажал.
— Я должен проверить донора, — сказал я. — Кто он был. Чем занимался. Где жил. Если в его записи есть настоящий эпизод, у нас будет хотя бы комната. Хотя бы город. Хотя бы дата.
— А потом?
— Потом решим.
— Вы решите, — сказал Волин. — Не я. Я-то уже решил. Я хочу, чтобы это ушло из моей головы. Но пока оно там, я не могу делать вид, что ничего не было.
Я убрал телефон в карман.
— Я вернусь, — сказал я.
— Куда вы денетесь, — сказал он.
Я вышел в коридор. За стеклом, в палате, Волин снова лег и уставился в потолок. Техник прошел мимо с пустой каталкой, кивнул мне. Я кивнул в ответ. В руке у меня был планшет. В планшете — карта донора D-1073, триста двенадцать эпизодов, один из которых не был эпизодом. Восемнадцать секунд шума, которые я сам запустил в чужую голову.
Сначала происхождение. Потом полиция. Если она понадобится.